будет плакать соседский ребенок, а во дворе хлопать на ветру чужое мо-

крое бельё.

...А тогда завязалась тёплая переписка; к ней подключились и я, и

Алёшина жена. Они присылали нам фотографии с видами на океан, мы

удивлялись качеству этой любительской цветной фотосъёмки. («Кодак» в

России был ещё не известен).

Алексей рассказывал, что жизнь в Америке не такая уж простая. Рус-

ские эмигранты трёх волн держатся друг от друга особняком. У семьи

Коротюковых больше друзей среди американцев, чем среди русских.

Ощущение ненужности, одиночества. Русские писатели не котируются -

американцам достаточно одного Солженицына.

Разговор переключался на детей. Мы рассказали о гибели Глеба. У

Алексея и его жены Ирины - своя боль, сын Тимоша. Рядом - Голливуд,

зараза наркомании...

Мы поделились печалью - невозможно издать книгу Глеба. И тут Алек-

сей сделал нам роскошный подарок: прислал заверенные по международ-

ным стандартам права на издание своего романа «Нелегко быть русским

шпионом» сроком на три года (по замыслу, гонорар от публикации должен

был получить Михаил и на него издать Глеба). Думается, у Алеши была

тайная мысль: он хотел видеть опубликованным свой труд на родине.

Мы приложили титанические усилия - не ради гонорара, ради Алёши. Я

перепечатала роман на машинке, чтобы можно было давать на прочтение

78

без риска утерять единственный оригинал. По рекомендации ездила с ру-

кописью в Самару. Потом появилась возможность делать ксерокопии, мы

рассылали их по журналам. Но журналы закрывались, отовсюду - отказ.

Алексей обещал рекомендовать стихи Миши в «Континент» и ещё куда-

то... Возможно, действительно что-то было напечатано. Однажды Мише

в письме из Киева прислали десять долларов. За что, мы так и не узнали,

но купюру долго хранили «на счастье». Письмо прислала знакомая нашего

американского друга, которая была в Монтеррее, встречалась с Алексеем,

он дал ей наш адрес.

Переписка с семьей Коротюковых прекратилась так же неожиданно,

как и началась. Это были самые тяжёлые годы развала бывшей страны.

Мы разыскивали Алёшу, как могли, еще несколько лет. Полагая, что по-

чта не ходит через океан, просили бросить письмо в почтовый ящик США

людей, которые уезжали туда. Но он больше не отозвался. Не помогли и

друзья из Интернета...

Не мог он исчезнуть вот так, внезапно. Нет, наверное, в живых нашего

Алёши... А книга стоит на книжной полке, на титульном листе надпись:

«Михаилу Николаевичу Сопину, чья боль - моя боль. Алексей Коротюков».

* * *

Престижные квартиры, развалюхи,

Невольные и вольные рабы,

Апостолы, герои, воры, шлюхи,

Все из неё - из классовой борьбы.

Вот в чём итог: та страшная борьба

Плодит в душе чуму, разбой, усталость.

Взглянул в себя - там больше нет раба.

Но человека тоже не осталось...

* * *

Не знал я одежды

Достойнее лагерной робы,

И света не ведал

Светлей, чем в барачной клети.

У гроба, Россия,

Дай снять арестантскую робу.

Дай в саване вольным

Во имя твоё отойти.

* * *

Много сказано - прошлого ради.

Я уверен: ему же вослед

Мы расскажем о нынешней правде,

Может быть, через семьдесят лет.

Годы бедствий уйдут вместе с нами

В край распятой любви матерей.

Наши вопли останутся снами

Ледовитых бездонных морей.

Не слыхать автоматного воя.

А в небесной осенней дали

В первый раз, погляди, без конвоя

Над Отчизной летят журавли...

79

ГРЯДУЩЕЕ - КЛИНОМ

Ещё в Перми Миша написал стихотворение, которое было прочитано

моей подругой:

И путь мой не длинный.

И плоть моя - глина.

И слезы - озёра.

Грядущее - клином.

Прошедшее - ливни

По пеплу разора...

Подруга сказала:

- Это тот случай, когда мастерство играет против автора, потому что

он пишет не от жизни. Вот если бы это сочинил какой-нибудь автор из

Латинской Америки, можно было бы признать гениальным.

Подруга жила лакированной обложкой советского образца и не думала

о том, что мы как раз и есть Латинская Америка, только... хуже. Через не-

сколько лет она положит партбилет на стол со словами:

- Никакой вины за то, что творилось в стране, у меня быть не может. Я

этого не знала.

Михаил видит гораздо больше, потому что смотрит снизу вверх, а вся

нелепая общественная громада на него давит. Он уже давно убеждает

меня, что из тюрьмы вообще видно лучше. Именно поэтому считает, что

пребывание в тюрьме для осознания общественных истин для него было

необходимо: «Там сгусток общественного неблагополучия. Слепок нелепо-

стей». Только вот... многовато - пятнадцать лет.

Много лет спустя он посвятит мне стихотворение:

Пора - к исходу все, к исходу -

Уму и сердцу моему

В твою тюремную свободу,

В мою свободную тюрьму...

Мне это покажется почти обидным:

- Почему это моя свобода - тюремная?

- Потому что ты тоже в зоне, только оградка подальше и вышек не видно.

И он был прав. Человек должен распрямляться и становиться свобод-

ным изнутри. И уже в тюрьме Миша был духовно гораздо свободнее, чем

я, идеологизированно воспитанная.

Понять, что творится в мире, со скованными руками можно. Только вот

некому. Народ-то там... темноватый, не пробуждённый. А с другой сторо-

ны - лучше и не будить, зверя дикого узришь. А потому:

И хлопала

Большая

Малой зоне,

Чтоб мелодичней лился

Звон оков.

Многие стихи (начиная с середины восьмидесятых годов) раздражают,

по меркам того времени кажутся почти оскорбительными. Сопин вообще

в течение всей последующей поэтической биографии будет раздражать,

хотя по жизни - полная противоположность.

80

Не убежать, не защититься мне

От вечного заката на окне,

От алчности персон и персонажей,

От дотов, камер,

Моргов и светлиц,

От модных тканей,

Вытканных из сажи,

От маринада чувств,

От грима лиц,

От модных морд

И от безликих мод,

Отравленных лесов, полей и вод,

От униформ,

От вечных норм на корм,

От нюхающих газ слезоточивый,

От братьев пьющих,

От неизлечимо

И беспробудно трезвых

Дураков.

Эти стихи, конечно, никто и не думает печатать, а «на кухне» говорят:

- Миша, ну откуда ты всё берёшь? Смотри на жизнь светлее!

Комментаторам и в голову не приходит, что здесь налицо последующая

история страны в свёрнутом виде. Обратимся к сегодняшнему дню. «Алч-

ность персон и персонажей?» - кто же с этим нынче спорит! Доты, камеры

и морги... к сожалению, их больше чем достаточно.

«Нюхающие газ слезоточивый» - нет, уже не газ - похлеще. Вот насчёт

норм на корм и тканей из сажи - пожалуй, в начале девяностых пошли

изменения в лучшую сторону, заграница помогла.

Просто удивительно, как поэт постоянно опережает время. Помню, я

возмутились строчками «Враги давно друзьями стали и нам на нищен-

ство дают...»: «Друзьями, может, и стали, но что дают на нищенство - это

уж слишком». А пару лет спустя Россия стала получать гуманитарную по-

мощь от Германии.

В конце восьмидесятых годов группа вологодских писателей выступа-

ла в Череповце. Преподавательница профтехучилища чуть не за грудки

схватила Михаила после прочитанных перед ребятами строк:

Вы куда разбрелись,

Исторически нищие мальчики,

На безлюбии людном

Свои растеряв голоса?!

Опасаясь за неправильное воспитание подопечных, она искренне вы-

крикнула:

- Мы не исторически нищие!