И тайная плелась интриг игра,

По приграничным росам

Танков днища

Ползли к воротам нашего двора.

Уже повержен Краков. Пал Париж.

О чём молчишь ты,

Каторжный дружище?

О чём с самим собою говоришь?

По проволоке ржавой

Одиноко

Скользит луна.

Свет камерный в окне.

90

О ней молчишь,

Теперь уж недалёкой,

В Прибужье сталью дышащей войне.

Тревожно так.

Тревожно мне. Тревожно.

Вдруг резко обернусь -

Глаза в глаза! -

Все та же всеготовность.

Вновь возможно,

Команду дав: «Вперёд!» -

Идти назад.

Когда энтузиазм бурлит, нет места

Для личного. Все объединены:

Клеймя «врагов народа», как известно,

Мы глушим мерзость

Собственной вины.

Да, да, да, да,

У нас все это просто.

Достаточно сказать:

«Тьма - свет. Свет - тьма»,

И светоч коллективного ума

Не отличишь от стадного уродства.

Вот только так,

Услужливо, уроды,

Вошли мы в тупиковый гололёд.

Лишь только так -

От имени народа

Народ себя

На плаху и ведёт.

Прикажут - бьём.

Заставят - возгордимся.

Притопнут - судим.

Совесть не в цене!

И вот идут уж по карагандинской,

По вечной по колымской целине.

Им несть числа. Шагают легионы...

А рядом - автоматы на ремне.

По всей - по всей земле приговорённой,

По той дальнесибирской стороне.

И гул призывов массовых

Неистов!

Гулаговцам-отцам не угадать,

Куда пойдут сыны-рецидивисты:

В разбой, в забой

Иль под плотину, в гать.

И лишь глава убийц пьянел от трона,

И зыркал, щурясь, в город и село.

И сонмы,

Миллионы похоронок

В страну

С востока, с запада

Мело...

91

ПРИСПЕЛО ВРЕМЯ МАРОДЁРУ...

В июле 2003 года Миша взял в дора-

ботку стихотворение «Бой отгремел...» и

написал посвящение: «Моим родимым

- Леночке с Вадимом». Запоздалая при-

знательность человеку, который никогда

об этом не узнает - он умер в 2001 году.

Не узнала об этом и второй адресат по-

священия, жена Вадима Лена Кожинова.

Связь наших семей порвалась.

Вадиму Валерьяновичу, его автори-

тету, личной заинтересованности Миша

обязан своим прорывом в литературу.

Он рассказывал, как вскоре после пере-

езда в Вологду был приглашён в гости в

Москву. Чтобы создать непринуждённую

обстановку в общении с бывшим лагер-

ником, Кожинов решил обставить это

«под спирт». На кухонном столе стояло

несколько поллитровых баночек, в кото-

рых были налиты в разном количестве

спирт или вода. Время от времени мужчины заходили, чтобы прихватить

очередную баночку, а Лена (единственная женщина!) бегала по кухне, ню-

хала оставшиеся и частично подменяла спирт водой.

Вадим достал гитару:

- У меня нет голоса, но я пою душой.

Миша протянул руку:

- Дай-ка я.

Провел по струнам, поправил настройку. Мастер чувствовался сразу:

- Ах, не одна ли дорожка во поле...

Да и ту прометёт добела.

И не надо ни доли, ни воли,

Кроме той, что ты, Русь, мне дала.

Напряжение «хрустнуло». Кожинов подхватил песню. Много было спето

в тот вечер, а эта осталась главной.

А вот как муж рассказывал об отъезде из Москвы. На вокзал шли с

кем-то вдвоём, конечно, пьяные, и в пути друг друга потеряли. Деньги

остались у приятеля, а где его искать? - может, уже под забором уснул

или милиция прихватила. Миша вышел на перрон, где уже стоял поезд

«Вологодские зори». Завтра с утра на работу. В отчаянии зашёл в вагон и

забрался на верхнюю полку.

Застучали колёса. Проводник пошёл проверять билеты...

- Я признался сразу, - вспоминал Миша. - Попросил: «Только не ссажи-

вайте меня. Выпишите штраф и довезите до Вологды». Проводник так и

сделал. Штраф пришёл на фабрику «Прогресс», Миша сразу его уплатил.

Время от времени Кожинов приезжал в Вологду, Мишу приглашали на

встречи. Как-то вологодские писатели сняли прогулочный теплоход и пое-

хали по Сухоне на родину Николая Рубцова - там должно было состояться

открытие памятника поэту. На палубе Сопин и Кожинов сидели вместе за

столиком, и кто-то сказал:

92

- Смотрите, два Кожинова.

По интересной случайности они были не только одного возраста, но и

похожи внешне.

Дома у нас Кожинов не бывал, но однажды попросил приютить на не-

сколько ночей незнакомого поэта, пока тот не найдёт постоянное жили-

ще. Наверное, подумали мы, такой же бедолага, как некогда Михаил... Мы

эту просьбу выполнили, но дружба не продолжилась - кажется, протеже в

Вологде не задержался. Даже имени не помню.

После журнальной подборки 1992 года в «Нашем современнике», где

было напечатано стихотворение «Бой глуше. Дальше...», Вадим Валерья-

нович позвонил в Вологду. Поздравил, и все повторял:

- Миша... Миша...

Создавалось впечатление, что он то ли задыхается, то ли плачет. (Миша

был растроган, растерялся, поделился со мной: «Я даже сначала подумал,

что он пьяный»).

Это стихотворение Кожинов цитировал в своих трудах и в телевизи-

онной передаче, а в одном из частных разговоров о Михаиле сказал: «Это

провидец».

Когда Миша, рассказывая по телефону о выходе очередного сборника,

признался, что поэтической биографией он обязан ему, Вадиму Валерья-

новичу, тот ответил:

- Жене скажи спасибо.

И все же, по крупному счёту, Кожинов о Сопине-поэте не написал. По-

чему? В личном разговоре объяснил это мистически:

- Я, Миша, боюсь о тебе писать, потому что всех, о ком я написал, уже

нет в живых.

Но мы с Михаилом думали, что есть тому более глубокая причина. Ко-

жинов сказал правду, когда в 1982 году на встрече в Доме литераторов в

Москве мне разъяснил:

- Я поэзией больше не занимаюсь. Перешёл к истории.

Он действительно не хотел больше заниматься современной поэзией,

но это ему не удавалось. Приходили такие, как мы, за помощью, и он не

мог отказать. Посильно содействовал. Но возможностей оставалось всё

меньше - и, похоже, сил тоже.

Через год после выхода сборника «Предвестный свет» в журнале «Мо-

сква» появи-лась рецензия его аспирантки Ларисы Барановой-Гонченко

«Это я пробиваюсь через поле судьбы...».

В последний раз Миша встречался с Вадимом Валерьяновичем в Во-

логде уже в разгар перестройки. Кожинов сказал:

- Принеси стихи. Я сам отнесу их Стасу Куняеву (редактору «Нашего

современника»).

Миша ответил, что в журнале уже есть несколько подборок, а дома, еще

раз обдумав ситуацию, решил, что нести ничего не надо. Видимо, у жур-

нала в то время уже были другие ориентиры.

- Не всё в моей власти. Но огорчаться не надо, - говорил Кожинов.

Имена не назывались, но полагаем, речь шла о тех, кто вырос на кожи-

новском авторитете и после смерти сделал его своим знаменем. «Приспело

время мародёру по душу смертную мою» - похоже, Кожинов применял эти

строчки и к себе...

Крупная и неоднозначная это была фигура - Вадим Кожинов. Миша

попытался сформулировать своё впечатление:

93

- Чем дальше он отходил от работы, достойной масштаба его личности,

тем больше поворачивался лицом к одиночеству.

Безусловно правильной Михаил считал позицию критика «не замечать»

в поэзии то, что ему не близко. Но если заметит «искорку», будет с этим

человеком работать.

Эту позицию Сопин перенял, когда ему выпало недолгое счастье об-

щаться с молодыми авторами в Интернете:

- Критика должна быть сестрой милосердия у постели тяжело больной