Я стоял, молча ожидая, когда он начнет разговор, как мне объясняла мадам В-ва.

— Ты кто будешь? — наконец, осведомился он.

Я назвался, уже зная привычку Распутина всем говорить „ты“, включая и царственных особ.

— Флотский… — как бы в раздумье произнес он. — Добро, что не из гумагомарак. А то… Накатают, накатают в своих гезетах невесть чево, а все клевета… Ладно, я не к тому… Вижу, гордый ты. Нехорошо это! Смирись.

— Уж какой есть, батюшка Григорий Ефимыч…

— Какой я тебе батюшка?! — рассердился „старец“. — Я тебе поп, что ли?! Чего надоть то?

Я стал рассказывать о своем северо-сибирском проекте, говоря о больших коммерческих выгодах.

— Насчет коммерциев… — забормотал он. — Это тебе к явреям надо… Да, к явреям! — заявил старец, как припечатал. — А я-то кто? Знашь? Так я возжигатель лампад дворцовой церкви буду, и до этих ваших коммерциев мне дела нет. А хошь, к Манусевичу или Андроникову пару слов чиркну?

— Манусевич как липку обдерет, — сказал я, вспомнив салонные разговоры. — А вы человек честный, Григорий Ефимыч.

— Ой, насмешил! — так ответил он мне. — Видать, большая нужда приперла, раз ты, фон-барон, перед мужиком темным гнешься… Это уж как водится… — он усмехнулся. — Ежели дамочке чегой-то нужно, хоть самых дворянских кровей, так враз растелешиться готова… Покеда муж аль там брат в передней. Хучь на диване, а хучь — прям на ковре. А вот господа, те вежеством взять думают да политесом, да льстят, чисто лисицы! Лады, за вежество твое спасибочки, конечно, но не мой это околоток. Иди, говорю, к Манасевичу или Митьке Рубинштейну. Скажи, мол, старец послал! Ну, ступай, голубь! Недосуг мине-то… Аль чего еще надо?

Я вздохнул, думая, что дело не удалось. Чтобы встретиться с этим (строка оборвана на полуслове) мне пришлось потратить несколько дней в дамских гостиных, выпрашивая рекомендации — сперва не к нему, а к другой даме, что даст рекомендацию, к третьей, и вот…

Как вдруг он уставился на портфель в моих руках.

— А чего-й это у тебя там, флотский? — подозрительно осведомился. — А ну-кось покаж…

Я тогда понял, что все, что об этом человеке говорили, пожалуй, правда…

Возникла даже испугавшая меня до глубины души мысль, что он захочет забрать „Луну“, а вслед за ней желание — бежать отсюда прочь, куда подальше.

Но как виновный сын перед строгим отцом, я открыл портфель и достал дорогую мне вещь.

В последний момент я замешкался.

— Давай, кажи! — повысил он голос. — Аль там бутыль с вином господским каким? — грубо хохотнул этот конокрад. — Не боись, Оттыч, я только мадеру уважаю да казенку еще!

И я вытащил из портфеля завернутое во фланель зеркало, мимолетно прокляв привычку носить его всюду с собой, ибо без него я ощущал некую глухую тоску…

Он некоторое время рассматривал предмет в моих руках.

— В Сибири в старом подземелье нашел… — начал было я, но старец жестом остановил мой рассказ.

— Нутка-нутка… — забормотал Распутин и стал всматриваться в зеркало.

И вдруг…

— Вижу-у! — завыл он. — Зачем баб с дитями губил? У-у… вижу… во тьму адскую руки тя-янешь! Вижу-у, много мертвых, раненых, вдов, сирот, много разорения, много слез… Деревни, города — все горит! Мор и глад!.. Господи Боже! Калечные, безрукие, слепые! Двадцать-тридцать лет в Рассее — матушке будут только горе пожинать, а сеять мертвяков…

Неведомо, что было бы дальше, но тут в залу вбежал мальчик лет десяти. В обычном детском костюмчике, какие носят в Питере дети семейств средней руки. Он весело устремился к старцу. Я даже не сразу понял, кто это, хотя до того видел Цесаревича дважды, пусть и издали. Но пока я раздумывал, Алексей Николаевич, не говоря ни слова, приблизился к нам и заглянул Распутину через плечо. Видимо, Л. его тоже чем-то привлекла. И вдруг зашатался, из носа потекла кровь, брызнув на темную, чуть вогнутую поверхность диска.

Тут я поневоле испугался — о недуге наследника знала вся Россия…

Вмиг забыв о зеркале и обо мне, этот грубый мужик ловко подхватил Цесаревича на руки и стал укачивать, бормоча какие-то молитвы или заклинания.

А из-за двери уже выбежало несколько человек — два ливрейных лакея, молодая девица с фрейлинским алмазным шифром на плече, другая, постарше, видимо, бонна и высокий дородный мужик в матросской форме.

— Отчего за царевичем не уследили? — грозно прошипел на них Распутин. — Папа вам хвосты-то накрутит!

— Григорий Ефимович, — заблеяла бонна. — Его Высочество еще не лег в кровать, бегал и прыгал по комнате, без вас ложиться не хотел…

Распутин взволнованно прошелся по комнате несколько раз, укачивая Цесаревича, как младенца, а потом словно в первый раз увидел меня.

— Худо, что ты здесь, ой, худо! Не надо тебе здесь быть! — только и изрек он.

Потом передал уснувшего мальчика матросу, и вся компания удалилась. А сам Распутин подошел столику на котором лежала Чер. Л. И… она была чистой, будто пролитая на её поверхность царственная кровь впиталась. Он наклонился над ней…

Что уж там такого увидал старец, не знаю. Но вдруг он выпучил глаза и, схватившись рукой за грудь, принялся громко рыдать, лья обильные слезы.

— Нет, Господи, нет! — причитал Распутин. Спаси Христос — нет!!!

Я подхватил Л., сунул в портфель и бежал прочь из флигеля. Через полчаса я уже уезжал из Царского Села на дачном поезде…

На следующий день меня вызвали в охранное отделение.

Сидевший в узком кабинете подполковник, не представившись, заявил:

— Не буду долго говорить. Вы сами все, наверное, понимаете. Вам, Отто Оттович, лучше уехать из Санкт-Петербурга…

— Куда? — только и спросил я.

— А куда хотите! — последовал раздраженный ответ. — Хоть в Америку, хоть в Париж, хоть на воды в Баден-Баден, подлечиться. А может, обратно в Сибирь, этот ваш метеорит искать!

Я увидел у него на столе несколько бумаг, в которых узнал свой отчет о плавании по Катанге.

— Только захватите с собой сами знаете какой предмет. От греха подальше. Старец, — веская пауза, — особо на этом настаивал…»

Ниже этой записи была картинка. Всё те же черти… Однако же! Целое семейство чертей. Папаша с аккуратной бородкой узнаваемого фасона, длинная тощая мадам-чертиха с выдающимся бюстом и высокой прической, четыре юных чертовочки в аккуратных платьицах и маленький чертенок в матроске. Словно для того, чтобы не было сомнений, кто имеется в виду, здесь же был изображен сидящий у ног матери семейства волосатый коренастый бес с огромной черной бородой и косматой гривой, при этом голый и с фаллосом почти до колен. Видимо пером Нольде водила черная обида. Как же, власти задвинули его, героя Цусимы и подавления революции!

Юрий ощутил вдруг какое-то глухое отвращение. Конечно, в юности ему приходилось видеть карикатуры на царя, но эта была уж больно гаденькой. Как дохлую лягушку в руки взял!

Больше записей не было. Лишь дата — день смерти барона и пара фраз:

«Какой-то бред… Сегодня за ужином я увидел вместе с двумя американцами не кого иного как…»

И все. Видимо как раз тогда в дверь каюты постучал убийца.

Ростовцев, отложил дневник.

Интуитивно он чувствовал: где-то там, на этих страницах разбухшей конторской книги и прячется отгадка.

Дьявол!

Он опять принялся лихорадочно перелистывать страницы. И заподозрил, что барон все ж тронулся умом.

Один абзац в первый момент показался ему на редкость бредовым даже на фоне всего остального.

«…Я посмотрел на небо и не поверил своим глазам. Прямо надо мной было на некотором, впрочем, отдалении друг от друга, два солнца. Одно, как ему и полагалось, слегка клонилось к западу — было около шести пополудни. Второе стояло прямо посреди небосклона, как будто в полдень. Я зажмурил глаза и снова посмотрел на небо — ничего не изменилось — солнц было по-прежнему два! Тогда я обратился к возчику с просьбой посмотреть наверх. Он как-то подозрительно взглянул на меня, но, видимо, не заметив во мне ничего неблагонадежного, возвел очи в небеса. Сказать, что на его грубом свиноподобном лице или лучше сказать, роже отразилось смятение — не сказать ничего. Мне даже стало его жаль, настолько глупо и растерянно он выглядел…»