Боксхолл поспешил в носовой трюм. По пути ему попадались сонные матросы и кочегары, разбуженные толчком и вышедшие из своих кубриков, но нигде не происходило ничего особенного. Но вот в твиндеке Боксхолл встретил спешащего ему навстречу судового плотника.

— Хатчинсон, установите, насколько велики повреждения и доложите как можно скорее! — приказал он.

— Я и так вам скажу, что в носовых отсеках вода, — взволнованно бросил плотник в ответ. — Где капитан? Ему нужно немедля сообщить…

— Мистер Смит уже на мостике, — ответил Боксхолл.

Судовой плотник, не говоря ни слова, помчался на мостик. Боксхолл, проводив его глазами, хмыкнул и двинулся дальше в трюм. И на идущем вниз трапе он чуть не столкнулся с корабельным почтмейстером Вильямсом.

— Где капитан? Почтовый отсек полон воды! — чуть не вопил мистер Вильямс. — Если корреспонденция пропадет, будет скандал! Имейте ввиду, «Титаник» — судно Королевской почты! Это черт знает что! Мои люди замучились вытаскивать мешки и посылки, и если вы не пришлете матросов, компании придется платить огромную неустойку. Вы должны это увидеть, а я сейчас лично доложу мистеру Смиту!

— Мне и в самом деле нужно самому удостовериться, — сам себе сказал Боксхолл, ощущая, что идти туда ему отчего-то очень не хочется.

Так его родственник, вспомнил он вдруг, сельский врач из Суссекса, обнаружив у себя несомненные признаки рака пищевода, боялся обратиться к коллегам, чтобы подольше не знать рокового диагноза…

Он подошел к люку, ведущему во вместительный отсек почтовой каморы. Крышка была открыта, а рядом с ней лежали два мешка с письмами, с которых стекали струйки влаги — видимо их вытащили служители.

Боксхолл снял с крючка масляный фонарь и чиркнул спичкой. Зажег «летучую мышь» и посветил в люк. В тусклый луч света попала пузырящаяся вода, в которой, кувыркаясь, плавали пакеты и тюки. Веяло сырым промозглым холодом, наводившим мысли о склепах и промерзших подземельях. А еще из мрака он услышал звук рвущегося внутрь корабля, их корабля, моря.

И не тихое журчание обычной течи, а гул, напоминающий шум водопада. Между прибывающей водой и потолком отсека оставалось всего каких-то пара футов…

«Однако, мы крепенько долбанулись!» — с каким-то отстранённым спокойствием произнес он про себя и захлопнул люк.

Юрий открыл дверь, ведущую на шлюпочную палубу, и в тот же миг содрогнулся от порыва ледяного ветра. Он перешел на правый борт и осмотрелся. Вокруг простиралась темная гладь воды — ни следа промелькнувшего айсберга. Он спустился в курительный салон, где застал многочисленное общество, живо обсуждавшее происшествие.

— Я видел, как эта штука проходит мимо. Потрясающе!

— Я не большой умелец определять размеры на глаз, но я бы сказал, что его высота была где-то футов в восемьдесят.

— Восемьдесят? — возразил какой-то шотландец. — Не меньше сотни…

— Как думаете, корабль не сильно поврежден? — спросила какая-то леди.

— С чего бы? Сам Господь не смог бы потопить этот корабль! — успокоил ее пожилой господин в темно-синем сюртуке.

— Но тогда отчего мы стоим? — не унималась та.

— Может быть, у нас обломилась лопасть винта? — предположил молодой человек в спортивном пиджаке и ярком галстуке какого-то клуба. — Я слышал, так было на «Олимпике»…

— Думаю… — важно предположил шотландец, — что ледышка поцарапала краску и капитан не хочет плыть дальше, пока «Титаник» заново не покрасят.

Все рассмеялись.

В салоне тем временем появились другие любопытные пассажиры. Кто-то был уже в халате и домашних тапочках, некоторые еще во фраках и вечерних платьях — среди них Ростовцев узнал и самого Джона Астора.

— Почему мы остановились? — спросил тот у проходившего мимо лакея.

— Не знаю, сэр, — ответил стюард, — думаю, что ничего серьезного.

— Ну, ладно, — сказал Астор, — пойду на палубу, посмотрю, что там происходит.

— О, мистер, — обратился он к Юрию, — вы же с палубы, вы ничего не заметили?

— Ничего! — бросил он в ответ. — Разве что… там холодно.

— Вы тоже не видели пресловутый айсберг?

— Айспъерк? — спросил какой-то итальянец.

Спросонья вертя головой, он вошел в салон.

— Мадонна, чьто есь айспъерк?! Ис чиего он стеиелян?

— Как в Риме, не знаю, а у нас обычно айсберги делаются изо льда, сеньор Франческо, — с усмешкой сообщил его сосед.

Толком ничего не выяснив, Юрий решил вернуться.

В ярко освещенных пассажирских коридорах слышались доносившиеся из кают приглушенные голоса, хлопанье дверей буфета, торопливый стук высоких дамских каблучков — обычные для пассажирского лайнера звуки. Суеты или тревоги никакой не было. Не метались матросы со спасательными кругами, никто не носился, вопя: «Спасайся, кто может!», не ревел тифон…

Все казалось абсолютно нормальным или, вернее, почти все.

Наверное, ему надо всё же пойти к Жадовскому или к Лайтоллеру и доложить, что убийцы найдены. Или к капитану? А, может, сразу к Исмею? Лучше все же к капитану. Как только корабль даст ход…

Он распахнул дверь своей каюты А-204. И замер, чувствуя, как сжалось сердце.

Прямо ему в лицо смотрел обоими своими стволами знакомый уже дирринджер.

Пассажиры третьего класса тоже устроили праздник в честь скорого окончания плавания.

Людская толпа наполнила залы, каюты и коридоры смехом и шумом. Бренчали банджо и пищали губные гармошки, а молодая испанка чувственно терзала струны гитары, собрав вокруг себя толпу восхищенных парней.

Безрукавки мехом наружу, расшитые славянские рубахи, тирольские шляпы и яркие ленты. А рядом — черные фраки с цилиндрами, много раз чиненные и лоснящиеся от времени, переходившие от отца к сыну. Домотканые штаны и грубые башмаки, запах дешевых духов, пива, чеснока и лука. Итальянцы, босняки, португальцы, баски, трансильванцы, фламандцы, шведы; ирландцы — как же без ирландцев?

Все, кого судьба случайно свела здесь, отлично понимали друг друга и веселились вместе, несмотря на то, что часто не знали языка, на котором говорил сосед, и исповедовали разную веру. Ибо у них было нечто общее — почти все здешние пассажиры были бедные эмигранты, искавшие дорогу в новую жизнь, что должна была начаться всего через двенадцать часов.

Внезапно необычный жутковатый звук заставил всех насторожиться — нечто проскрежетало вдоль по правому борту.

И сразу же мертвенным дуновением по нижним палубам пронеслась тишина.

На полуслове умолкли песни и болтовня, лишь выдохнула гармошка в руках какого-то итальянца…

Длилось это где-то четверть минуты или чуть больше. Затем остановились машины.

Послышались удивленные вопросы.

— Что бы это могло быть?

— А удар был неслабый…

— И я почуял!

— Может, тебя кто стукнул по спинке, дорогая! — рыжий носатый еврей приобнял за шею бывшую явно навеселе молодящуюся дамочку, по виду — немку.

— Ой, да будет тебе, Гольбах, — расхохоталась та. — Это у тебя уже ноги заплетаются от пива…

— Нет, нет. Это правда. Я тоже почувствовал толчок. Снизу… — послышались голоса.

— Не иначе, мы сели на мель, — предположил краснолицый широкоплечий крепыш в старой матросской робе. — Со мной такое было, когда рыбачил в этих водах…

— Возможно, в машинном чего-то взорвалось? — испуганно заозирался какой-то поляк, по виду портной или скорняк. Звали его Болеслав Трембовский, он пережил девятьсот пятый год и с тех пор весьма боялся взрывов и стрельбы.

— Да нет, это снаружи, словно кошка когтями шкреготнула.

— Братцы, я знаю! Это не кошка, это был морской черт!

Фраза принадлежала актеру-голландцу и сказано это было с таким выражением, что у многих перед глазами возникла картинка: распластавшийся в черной воде зеленый чертяка — большой, не сильно короче лайнера, провел огромным кривым когтем по стали обшивки, как бы примеряясь…

— Бросьте шутить! — нервно бросил кто-то.