Одиночество. Пара имен. Ты долго бродишь по дорогам, дальним и ближним, пока не сроднишься с ними, а потом остаешься с одним или двумя друзьями, с парой имен, вот и все.

— А вдруг мы заблудились? — думаю я в горах.

Между прочим, горы влияют на психику. Чем ближе и чем выше горы, тем более сосредоточенным ты становишься. В горах ты делаешься более решительным и менее участливым, ты меньше склонен к компромиссу. А это опасно.

Иметь двоих друзей — это нормально, больше двоих — просто неприлично, это притворство, думаю я в горах. А сколько у меня друзей? Было много, осталось двое. Двое хороших друзей. И это все. Этого достаточно. Возможно, у меня даже только один друг. Один-единственный. Так и есть.

Что ж, я доволен. Один друг, самый близкий. В горах ты уже не так осторожен, такие мысли приходят в голову только в горах, думаю я.

Я шагаю по снегу, по краю крутого снежного обрыва, который ведет к высокогорному озеру. Если я упаду в одну из этих расщелин, поскользнусь на краю и исчезну, то ничего страшного не произойдет. Я вязну в снегу, пересекаю холмистую долину, перехожу через реку, стремительную и высокогорную, я даже не собираюсь искать брод, а пересекаю ее там, где поглубже, я ощущаю холод воды и сильное течение, вот он — реальный шанс погибнуть. Никакого страха, ничуть. После реки я поворачиваю направо и приближаюсь к холмам.

Мне все равно, я цел и невредим, я иду и размышляю, мне даже не обязательно держаться тропинки. Скоро ли я увижу пансионат? Он отмечен на карте и, судя по всему, расположен в нескольких километрах от берега реки, над долиной, у подножья горной гряды.

Стелется туман. Пейзаж вокруг становится молочно-белым, видимость почти нулевая, а я все иду и иду. Где я нахожусь? На меня надвигается страх. Он сковывает меня холодом, как судорога, я останавливаюсь посреди этой белизны. Туман и снег. Холод. Если я остановлюсь, мне станет холодно, и я почувствую, что одежда на мне промокла. И костюм идиотский. И рюкзак тяжеленный. Висит, как гном на спине.

— Постоим, — говорю я ему.

Тишина, вообще ни звука. Я один. Или нет, я ощущаю чье-то присутствие: птицы, зайца и — гнома на спине. И вдруг — не может быть? Не верю, все вокруг постепенно проясняется, я вижу голубые полоски, сквозь туман пробивается луч солнца — и становится светло. Солнце пробило облака. Я остановился как вкопанный. Туман рассеивается. Он исчезает совсем. Кто-то его рассеял. Но кто — ветер или голос, я ничего не слышу.

И наконец-то в тумане возникает пансионат. Прямо передо мной, в десяти метрах, вырастает серая стена, как легкая кулиса, словно кто-то развернул театральную сцену и поменял все декорации. На какое-то мгновение все это кажется мне нереальным, почти неестественным, но я чувствую, как страх исчезает вместе с туманом, как солнце слепит глаза, как меня переполняет радость. Победа, триумф! Я скидываю с себя рюкзак, обнимаю его, делаю десять шагов до пансионата и крепко сжимаю своего гнома, словно никогда и не мечтал сбросить его.

Какая радость, я снова в доме!

Отворить дверь и оказаться внутри, вытянуть ноги, постоять в дверях и посмотреть на камин и печь, на окна и двери, погулять по комнате, найти дверь в спальню, — а вот и кровать, на которой я буду спать.

Между прочим, радоваться дому — это одно, а радоваться тому, что ты владеешь домом — совершенно другое. В первом случае ты радуешься, что нашел место, где тепло, светло и уютно, где можно отдохнуть, приготовить еду и спокойно поесть, место, где можно сидеть у окна и смотреть на улицу. Дом доставляет радость, когда ты внутри, когда ты в нем находишься. Ведь когда отыскиваешь дом, в котором тебе приятно находиться, то вовсе не обязательно, чтобы он стал твоей собственностью.

Я захожу в гостиную, раздеваюсь, вешаю одежду над камином, подбрасываю дров, разжигаю огонь. Какие хорошие сухие березовые дрова. Тепло стелется по комнате как ковер. Вытаскиваю из рюкзака сухую одежду, вино в картонной упаковке, пачку сигарет, записные книжки. Сажусь у окна, ем, пью и курю, как обычно. Начинаю писать: я могу писать где угодно, все, что мне нужно, — стол и стул. Все, что мне нужно, — находиться в доме.

«Будь как дома». Я оборачиваюсь. Это сказал, наверное, гном, он имитирует знакомый голос. Голос моей сестры, она уже стоит в дверях, она уезжает, ее не будет несколько месяцев, а я арендую ее квартиру.

Я сразу же начинаю переставлять мебель. Обеденный стол — поближе к окну, самый лучший стул туда же, к письменному столу. Я оборудую для себя кабинет. Несколько лет спустя, когда эта самая квартира перешла в мою собственность, я уже не испытывал такой радости, радость обитателя не сравнится с радостью владельца. Квартира стала чем-то само собой разумеющимся, привычным.

Я оборудую квартиру с единственным намерением — писать.

Я ничего не написал в этой квартире. Это была самая лучшая квартира в моей жизни. Большая светлая уютная комната, загроможденная книгами. Книги повсюду: на полу, вдоль стен, у кровати, на письменном столе, штабелями и рядами. Я хотел читать и писать. Я жил один. Прекрасная квартира: большой письменный стол у входа на террасу, лампы, удобное кресло, софа, пуфики, деревянная мебель. Комната внушает чувство покоя, я наслаждаюсь тишиной.

Каждый день я садился к письменному столу и смотрел на гостиную. Я радовался, как я прекрасно все обустроил. Я думал: как дорого мне все это обошлось. Какая идеальная квартира. Какой идеальный кабинет.

Я ничего не написал в этом кабинете.

Все свои книги я написал в чужих квартирах и домах, которые снимал или арендовал, как правило, на короткий срок. Я никогда не жил слишком долго в одном месте, по причинам, мне и самому не вполне понятным.

«Я не могу жить в одном и том же месте», — писал Рильке.

Я часто жил в благоустроенных квартирах, но длилось это недолго. Всегда что-нибудь случалось, и я вынужден был переехать. В подражание Клаусу Хёку[35], я мечтал написать книгу обо всех знакомых мне адресах: улицах, квартирах, городах, комнатах, домах, обо всех этих несносных местах, которые мы обычно называем домом.

Я сижу у окна и пишу. Ясный сумрак и прозрачный свет луны. Снежные сугробы, в темноте светится ручей. Холодно. Звездная ночь. В доме тепло, пламя отбрасывает свет, вокруг бродят тревожные тени, словно огонь разбудил все вокруг.

Но состояние покоя весьма условно и относительно. Тишина словно перемещается, она то внутри дома, то снаружи. Я сижу, и меня ничто не тревожит. В комнате есть радио, оно работает на батарейках, после полуночи играет классическая музыка, Иоганн Себастьян Бах. «С меня довольно». От музыки Баха я часто плачу, меня переполняет чувство благодарности, даже не знаю, к кому.

В музыке Баха я как дома. Внутри этой музыки настолько комфортно чувствуешь себя, находишься на территории, у которой нет ни начала, ни конца, она как бесконечность. Мы ничем не владеем. У меня есть все необходимое. Я почти счастлив.

Но эта музыка Баха, эта кантата окончательно разбудила меня, я уже не хочу спать. Я люблю бодрствовать по ночам. Здесь, в горах, возникает особое чувство одиночества, не похожее на одиночество, которое мы ощущаем в городе.

Когда одиночество сжимает свои тиски и становится слишком навязчивым, мы обнаруживаем, что никогда не бываем одни. Всегда находится кто-то, близкий или далекий, который с нами связан. Мы думаем о тех, кого мы оставили, а они думают о нас. Где он теперь, куда он направляется, как он? Еще вчера он был здесь, и мы о нем не думали, а сейчас его нет, он путешествует, и чем дольше его нет, тем он ближе, — проходят часы, недели, месяцы. Он путешествует, и мы считаем, что он жив. А вдруг он не вернется? Тогда мы его забудем, не сразу, но со временем. Он исчезнет. Так куда же он исчез?