Он в Марокко, он поехал туда, хочет написать книгу, он уже два месяца в Марокко, там ему хорошо и спокойно, он может сосредоточиться и писать. Мне не хватает его, он прислал письмо. Как хорошо, когда кто-то скучает по тебе. Я вернусь в феврале, здесь тепло и сухо, за все это время ни разу не было дождя.

Мы соблюдаем рамадан, едим только перед заходом солнца и после заката, сидим на скамейках перед столами с едой на торговых площадях и ждем — голодные, уставшие, раздраженные. Человек рядом держит в зубах сигарету и закуривает. Мы слышим голоса из минарета. Это молитвы, они пронизывают меня как волны счастья, здешняя строгость и простота нравятся мне. Я чувствую себя как дома.

В Марокко?

Я его не понимаю. Он отсутствует уже больше трех месяцев. Он пишет, что живет на крыше маленького пансионата, где-то у моря. Он в маленьком португальском городе-крепости, он ничего не делает, не пишет, не читает, только бродит по городу, растворяясь в потоке лиц и голосов.

Какая радость — голодать, — пишет он.

Какая радость — вкушать пищу, — пишет он.

Как хорошо спать под открытым небом, не имея ничего, кроме спального мешка. Он счастлив. Он один? По вечерам он лежит на софе, в комнате, прогретой и просушенной солнечным светом, созерцает морской пейзаж, курит и болтает с марокканским мальчиком, который говорит по-английски.

Очень красивый мальчик, — пишет он.

Запах прогоревших кедровых поленьев в камине, земляного пола, ковров, пуфиков, перцовой мяты. Отдыхать, лежать, мечтать, забыть о времени, об этом ужасном нервном времени, в котором мы живем, — пишет он. Он вернется в апреле, — пишет он, поближе к весне. Я вернусь летом, в июле, — пишет он, но мне уже безразлично, когда он вернется, у меня появился новый друг.

В горах наступает ночь.

Возможно, когда уже совсем стемнеет, наши глаза скользнут по лицу, оно висит перед окном, ни тела, ни ног, ни рук, одно лицо, оно появляется только на миг и исчезает.

Огонь уже погас. Выключить свет и радио, войти в спальню, открыть окно, вдохнуть резкий холодный ночной воздух. Темнота. Тишина. Одиночество. Забраться в спальный мешок, обнять гнома, у него маленькое сморщенное тело, как у младенца, он спит. Закрыть глаза и залезть под одеяло, никаких мыслей, никаких видений, только сон.

Солнце пробуждается, свет как труба пробивается в окно, звучит команда: вставай. Я продолжаю лежать. Закуриваю сигарету, извлекаю из рюкзака книгу Руссо, прочитываю несколько страниц, какое же это наслаждение: читать по утрам в постели. Никто никуда не торопит, я могу пробыть в комнате хоть целый день, читать и писать, и так продлевать себе утро до бесконечности. Выпить большую чашку кофе, позавтракать и нырнуть обратно в постель. Но светит солнце. Небеса прозрачные и голубые, они звучат как фанфары: встань и иди. Я натягиваю на себя сапоги, одежда уже высохла, беру пакет со съестными припасами, накидываю рюкзак на спину и выхожу. Прощай, пансионат, мне пора в дорогу.

Я отправлюсь в горы на три дня, проведу две ночи в пансионате, в Норддальсхюттене и Сольреннингене. Из Сольреннингена тропинка ведет в Ортневик и Согнефиорд.

Я шагаю по траве и мху, меня донимают насекомые и мухи, я вижу, как взлетают белые куропатки, сердце колотится. Мне нужно найти привычный ритм ходьбы. Так я и буду двигаться, отдыхать, есть, размышлять и наблюдать. Пить воду из ручья, идти по снегу, и почти скользить по просторам, в ровном темпе, словно ноги передвигаются сами по себе. Легко и без всякого напряжения, летящей походкой, стирая ландшафт и вычерчивая горизонтальную линию. Чувство, близкое к опьянению, а возможно, это и есть опьянение, только телесное, помогает преодолевать сопротивление и напряжение, печали и боли, ноющие ссадины, и мне уже нипочем мои дряблые мускулы и тяжелый рюкзак. Я останавливаюсь, краткая передышка, и снова в путь.

Есть такая точка, стадия пути, после которой ты уже пересекаешь определенную черту — преодолев ее, ты уже не хочешь останавливаться, ты хочешь продолжать идти, идти, идти, все дальше и дальше. Уже не играет роли, куда и зачем, в каком направлении, ген ходьбы проникает в кровь и плоть, ты ощущаешь азарт и зов свободы. Ты волен идти куда угодно, время теряет границы, но ты заходишь так далеко, что тебе уже трудно повернуть обратно, вернуться к той, прежней, нормальной жизни: к работе и к дому. Ты находишься в вечных поисках чего-то нового. Ты пускаешься в долгое странствие. Зачем его прерывать? Почему бы не продолжить?

Но ради чего? К кому? Куда? Мы этого не знаем. Мы просто идем.

Я спускаюсь к Ортневику. Отсюда открывается величественный пейзаж Согнефиорда, там, далеко внизу — деревушка, маленькие дома и огромный фиорд. Дома сгруппировались вокруг набережной, а церковь наводит меня на размышления о «Бранде»[36] Ибсена, об этом обезумевшем пасторе. Все здесь: и пейзаж, и горные тени, и холодный ветер с фиорда, — все из «Бранда». Здесь он мог бы поселиться. Здесь он принес своего ребенка в жертву на каменный алтарь Господа. Старый закон требует жертвы, вера требует доказательств, ты должен заплатить страданиями. Но Бог Бранда был также Богом Авраама, Богом Иова, Богом Моисея, Богом Иисуса. Тот, кто приносит в жертву своего сына во имя великой цели, вправе требовать того же и от других отцов.

Дорога круто спускается к Ортневику. Начинает темнеть. Зажигаются фонари. Вечер. Я слышал и читал об Андерсе Эвребэ, обитателе гор, он живет в Ортневике и сдает комнаты горным туристам. Я надеюсь, что он жив, и я найду его. Первый же встречный прохожий с собакой показывает на дом, расположенный немного поодаль, за церковью. Вон та маленькая усадьба.

— А который час? — спрашиваю я.

— Четверть десятого.

Андерс Эвребэ жив, я нахожу его дом и стучу в дверь. Мне открывают не сразу. У хозяина юное, даже детское лицо, словно годы пролетели, не задевая его, не оставляя следов. Зато возраст отыгрался на теле — он ходит с трудом, прихрамывая на одну ногу.

— Я ложусь спать в десять вечера, так что приходи пораньше, — говорит он.

Он показывает мне дом, мы заходим на кухню, все в голубых тонах, играет радио. Он находит ключи, смотрит на меня, словно только что заметил.

— Ты что, в этой одежде ходил по горам? — спрашивает он, словно уличил меня в чем-то.

Но протягивает ключи и провожает меня через двор. Да, ты выглядишь так, как мы выглядели лет пятьдесят-шестьдесят назад, и фуражка и одежда напоминают мне о прошлом.

Мы обсуждаем бытовые мелочи: в комнате дровяная печь, трехъярусная кровать с шерстяным покрывалом и подушками, столик у окна.

— Как правило, я засыпаю в десять, — предупреждает он. — Завтра с утра я хотел бы поговорить с тобой, часов в восемь.

Он уходит из комнаты. И шаги, и жесты, и манера держаться свидетельствуют о том, что он обычно живет один. Я — лишь часть этого одиночества, мимолетный гость, случайный визитер.

В комнате я разжигаю камин. Потом раздеваюсь, ложусь в постель и вытаскиваю книгу Руссо из рюкзака, прочитываю несколько страниц, больше мне нечего почитать на сон грядущий.

В половине восьмого утра он стучит ко мне. Через полчаса завтрак будет готов. Андерс Эвребэ сидит за обеденным столом, на котором стоит радиоприемник, он словно охотится за новостями, которые в любую минуту могут сообщить по радио. Он расспрашивает меня о моих путешествиях.

Как там, в горах?

Ему интересны даже незначительные детали, сколько там снега, видел ли я птиц, встречал ли других туристов? Нет, никого я не встретил.

— Всегда приятно побродить по горам в одиночестве, — говорит он. — А откуда ты шел?

— Из центра Бергена, — отвечаю я.

— А куда путь держишь?

— Точно не знаю. Собираюсь пересечь фиорд и навестить Ивара Орведаля[37] в Морене.

— Он поэт?

— Да.