— А сам ты тоже поэт?

— Нет, я прозаик.

— А много книг ты написал?

— Я написал восемь книг, — говорю я и пытаюсь повернуть беседу в другое русло.

— А ты давно живешь в горах? — любопытствую я.

Он пожимает плечами.

— Я уже точно и не помню, — отвечает он.

Я размышляю о тщете жизни, он выглядит старомодным и чем-то напоминает мне Святослава Рихтера — большая голова, женственное лицо, резкий подбородок, тонкая шея, длинные руки и красивые кисти, которые двигаются каким-то волшебным образом. Я видел фильм — как Рихтер гулял по Одессе, как он шел, и его походка меня завораживала. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так эффектно гулял. Андерс Эвребэ сидит, но руки и ноги у него в движении, он передвигается по усадьбе короткими рывками. По ходу он продолжает что-то говорить и исчезает из поля зрения. Через несколько минут он снова возникает за кухонным столом.

— Так о чем мы говорили? — спрашивает он.

— О горах, — отвечаю я.

— Да, да. Я питаю огромное уважение к поэтам, — говорит он.

Теперь мне кажется, что мы с ним похожи: и я, и он не любим говорить о том, что нам дорого. Мы сидим, разглядывая друг друга, он смотрит на мои туфли, изучает брюки и пиджак, словно ищет во мне самого себя, возможно, он думает: так я одевался и выглядел шестьдесят лет назад.

— Ну что ж, тебе пора идти, — говорит он решительно.

Сам он редко выбирается из дома, хотя и никогда не сидит без дела.

— Паром будет в десять вечера, — говорит он.

Я спускаюсь к набережной, захожу в магазин и покупаю пиво для себя и Ивара, несколько пачек сигарет, газету. Паром отчаливает от берега, маленький, почти пустой — ни людей, ни машин. Я единственный пассажир на борту, поднимаюсь на борт и покупаю билет до Морена. В последний раз я был там три года назад, выступал на фестивале. Ивар не в курсе, что я собираюсь его навестить, и я не уверен, застану ли его дома. Тогда мне придется идти через горы в Вадхейм. Из Вадхейма я дойду старым почтовым трактом до Санде, оттуда до семейного пансионата в Сигне, это в четырех-пяти километрах от усадьбы в Осене, в Бюгстаде. Я сажусь на паром и, стоя на палубе, думаю о Рихтере, который играет Баха. Хорошо темперированный клавир, прелюдии и фуги. Руки Рихтера словно поют. А потом куда-то исчезают. Тропа забвения. По ней я еще не гулял.

Да здравствуют люди и обувь! Ибо разве могли бы мы путешествовать без обуви!

Тонкие подошвы — настоящий бич для странников всех мастей.

«Прошлой весной два друга из Баварии налегке, с рюкзаками отправились в Венецию. Багаж они выслали заблаговременно. Вот только с обувью промахнулись, обувь выбрали не подходящую для похода. Они бродили в горах, жили в разных пансионатах и вдоволь поглощали пиво, чтобы напиться и забыть про израненные ноги. Так они и бродят там до сих пор», — писал Стивен Грэхем[38] в книге «Благородное искусство путешествий». Он заканчивает эссе призывом: «Выбирайте добротную обувь с прочными подошвами!»

Я иду по шоссе, от асфальта у меня болят ноги, и я проклинаю асфальт, ничто не изнуряет так, как ходьба по асфальту. Асфальт, тяжелый и мертвый, — самое худшее покрытие для ходьбы, хуже, чем камни или горы. От асфальта и бетона у меня ломит спину, плечи и затылок, в голове все стучит, мысли вязнут в черной смоле, и после пяти часов ходьбы по асфальту ты уже не можешь думать ни о чем другом, кроме как об асфальте и о том, как от него избавиться.

Я иду по обочине дороги. Бьёрвик, Сагевик, Хальснес, Хольмелид, Странденес, чем дальше в Дальсфиорден, тем солонее становится вода, я вижу водоросли у кромки воды и хочу искупаться. Броситься в воду. Я хочу окунуться в эти зеркала из облаков и водопадов, Лаукеландсхестен и Флёен.

В Лаукеландсфоссене, глядя на водопад, я вспоминаю о своей любимой девушке. Но все в прошлом, ведь я недавно с ней расстался.

Я в дороге уже почти две недели. Прошел весь путь пешком от Бергена до Морена, там я погостил у Ивара, три ночи провел в его доме, две ночи в пансионате в Сигне, а сегодня утром встал пораньше и отправился в Бюгстад. Здесь я купил три пары новых носков, пластыри, несколько банок пива и сигареты. Толстые прочные подошвы ничуть не защищают от асфальта. Ноги болят и горят, я скидываю с себя сапоги и одежду, спускаюсь к фиорду и плаваю. Я ощущаю вкус талой воды и соли, это вкус Вестландского фиорда — смесь реки и ручьев, водопадов и моря. Это предощущение моря. Оно уже близко. Я отдыхаю и высыхаю на солнце, ложусь в траву и засыпаю.

Просыпаюсь я ближе к полудню, съедаю бутерброд с колбасой, запиваю его пивом, вполне сносный завтрак, я доволен. Дальше мой путь лежит к Дале, мне так хочется походить по лесу и траве, по мху и земле. Я прохожу сквозь четыре туннеля, прижимаясь к влажной холодной скалистой стене, каждый раз, когда мимо проносится автомобиль. Сейчас мне так не хватает гор и лесов, и все-таки для меня такая радость — войти в городок, пройти мимо автозаправки, первых рядов домов и садов, мимо бутиков и витрин.

Здесь я наверняка смогу поесть и переночевать.

Я нахожу Клоккаргарден, здесь, недалеко от церкви, вырос Якоб Санде[39]. Сейчас тут сдаются комнаты, названные в честь его произведений. Я поселяюсь в номере под названием «Спящая женщина». Комната с двумя кроватями, ночным столиком, настольной лампой, вязаными гардинами на окнах с видом на большой гладкий фиорд.

Мне здесь нравится. Я смываю с себя грязь и бреюсь, надеваю на себя чистую новую белую сорочку и отправляюсь в местный ресторан. Это старый двухэтажный деревянный домик на берегу. Сажусь за столик у окна и заказываю бутылку вина. Мне подают добротный сытный обед с картофелем. Чашка кофе, сигареты. Вокруг стола расселась компания девиц. Они собираются на юг, болтают о юге, о южном побережье, о солнце и тепле. Они уже почти на юге, бегают полуобнаженные по берегу. В зале, в полутьме я вижу три тени. Три музыканта, кажется, из Восса или, точнее, из Суннфиорда, направляются в Хаугланд, в надежде найти там работу.

Мы знакомимся.

— Кстати, мы проезжали мимо тебя, — говорит Пер Индрехюс[40], — глядя на тебя, я вспомнил былые времена. Сейчас никто не бродит по дорогам.

Никаких бродяг, никаких цыган, никаких странников и странниц, куда они все подевались? Сено уже скошено и собрано в стога, кругом в парках — теплые домишки, кирпичные заводики, дороги, закатанные в асфальт. Автомобили ликвидировали размеренный образ жизни.

— Вот эта модернизация норвежского образца и вытеснила бродяг из нашей жизни, — говорит Индрехюс. — Я вспоминаю Роттениккена[41]. И Хенрика Ларсена. Тогда по дорогам бродили музыканты. Я помню писателя Ханса Александра Хансена, друга Пройсена[42], он был профессиональный бродяга и попрошайка.

— Якоб Санде в юности был бродяга и моряк, но он пошел ко дну в Осло, — говорит Индрехюс, — он опустился в столице, в ее элитной западной части, среди чужих, совсем пропал. Лето он проводил на берегу, в Коббешьерете, но выпивал без меры, предался зеленому змию. Кстати, он еще и пел. Он пел и орал так, что его было слышно в Лендинге.

— В Эспедале, — уточняю я.

В зале начинает мигать свет.

— Как? Уже пора? — удивляется певец. — Неужели?

— Пора спать, — говорит Индрехюс.

Но мы продолжаем сидеть во дворе у Клоккаргардена, потягивая пиво из металлических банок.

— Вот Осмунн Улафсон Винье, — говорит Индрехюс, — был странником и поэтом, он тоже мечтал покинуть столицу, так что эта идея не нова.