— У меня древнейшая в мире профессия, — шутит она.

Я из набожной семьи, меня воспитывали в строгости. Но какое это имеет значение, все эти строгости — ерунда, у меня есть слабость, катастрофический порок, почти болезнь: я не могу сказать «нет».

Янне не умолкает. Тени на террасе становятся длиннее. Она хочет чего-нибудь выпить. Широкий рот, голубые обведенные тенями глаза. Она наливает себе выпить. Мы не пошли на прогулку. Мы не плаваем. Мы забываем о еде. Я сижу рядом с Янне и слушаю. Сначала ушами, потом глазами, а потом и всем телом. Я слушаю — руками. Я слушаю — лбом и ртом, языком и пальцами.

Я слышу, как она поскуливает и плачет.

Я слышу, как она дышит и как она задерживает дыхание.

Бездыханная, притихшая, почти мертвая.

Янне.

Она произносит мое имя.

Я не знаю ее.

Она спит не раздеваясь. Из-под одеяла торчат сапоги. Уже утро. Солнце проникает сквозь окна, освещает гардины и лампу на столе. Я уже погулял и поплавал. Я готовлю завтрак, варю кофе и грею хлеб в тостере. Она просыпается, начинает хныкать, она говорит: ты мне обещал. Ты обещал, что не притронешься ко мне. Ты обещал, что будешь осторожен. Мы ведь хотели поесть, поболтать и погулять вместе. У меня есть любимый парень. Просто у меня слабость, я не могу сопротивляться. Если кто-то до меня дотрагивается, то я поддаюсь. Это может быть кто угодно. По-моему, у меня просто болезнь.

Янне говорит:

— Я уезжаю, а ты исчезни. Ничего не было.

А ничего и не было. Мы это забудем, выбросим из головы.

Я просыпаюсь у камня, я даже не знаю, сколько часов я проспал в такой позе, то ли полулежа, то ли полусидя. Солнце близится к закату, время уже послеобеденное.

Я отправлюсь обратно к Дале, мне хочется пересечь фиорд на пароме и доехать из Дале в Эйкенес. А дальше пойду пешком, вдоль шоссе к Аскволлу, к морю.

Старый почтовый тракт между Бергеном и Трондхеймом частично отреставрировали, теперь между Флекке и Дале висят дорожные знаки. Кстати, эта дорога не доставляет мне никакой радости, я ни разу не вспомнил ни этот поход, ни пейзаж, ни усадьбы ни цветы, ни деревья, ни горы, я вообще ни на что не обращал внимания.

Я шел и думал только о Янне.

Вернувшись в Дале, я звоню другу. Он живет в Фёрде. У него на примете есть хижина на Фуре, куда мы обычно выбираемся, чтобы почитать и немного отдохнуть.

Он собирается встретить меня в Аскволле, вечером в пабе. Я сажусь на паром, который доставит меня из Дале в Эйкенес. Потом автостопом я доезжаю до Хольмедаля, и водитель советует мне следовать старой дорогой и вдоль фиорда дойти до городков Вик и Вордаль, это прекрасная прогулка, говорит он и жмет на газ.

Конечно, это прекрасная прогулка. Но от асфальта у меня ноги сбились в кровь. Каждый шаг причиняет мне боль, все горит, когда я хожу. И я не могу думать ни о чем другом, только о том, как мне больно ходить. Хорошо бы — сесть или улечься в траву и отдохнуть. Вытянуть ноги: они пульсируют как сердце, плывут по воздуху, не хотят останавливаться: а я как биоробот, как машина для ходьбы, ноги уже передвигаются сами по себе.

Довольно долго я лежу в тени. Меняю пластыри и носки и шагаю дальше по шоссе. Ноги кровоточат. Через некоторое время боль становится привычной. Я хожу как раненый зверь, хромаю и подпрыгиваю, ковыляю и останавливаюсь. Но в конце концов боль всего лишь напоминает мне, что я передвигаюсь только за свой счет и что за это нужно как-то платить.

Уже в центре Аскволла я перевожу дух, я благодарен судьбе за каждый метр песка и травы, я шагаю по набережной, наклоняюсь к берегу и окунаю лицо в соленую волну. Я безмерно счастлив: наконец-то я на месте.

Пансионат расположен на набережной. На первом этаже есть паб. Длинная барная стойка, с двумя или тремя кранами, они блестят, отражая свет солнца и ламп. Начинает темнеть. Неплохо бы чего-нибудь выпить. Я сажусь за столик у окна, смотрю на посетителей, мужчин и женщин, на стариков и молодежь. В глубине находится бильярдный стол. Из динамиков доносится музыка, осталось только вытащить дневник — и пожалуйста, пиши сколько хочешь, а заодно можно и пропустить стаканчик.

В эссе «Дневник путешествий» Уильям Хэзлитт[43] признается, что предпочитает прогуливаться в одиночестве, а не с другом или целой компанией. Он считает, что нет ничего лучше одиноких прогулок: «Я не могу понять, как можно гулять и беседовать одновременно».

Хэзлитт высоко ценит одиночество и свободу — ты отправляешься куда душе угодно, находишь свой ритм, ни от кого не зависишь, погружен в свои мысли, и тебе никто не мешает: «Я всегда готов выслушать чужие мнения и сравнения, антитезы и аргументы, рассуждения и факты. Но иногда мне нужно отрешиться от всего».

Прогулки для Хэзлитта — это поиск тишины и особого настроения, он хочет чувствовать, размышлять и оставаться самим собой. Это своего рода форма очищения, когда можно позабыть про все удары судьбы и помехи. Когда ты бродишь один, ты — в хорошей компании, ты — наедине с собой. «Нет на свете ничего лучше пеших прогулок, но я предпочитаю путешествовать один. Я могу наслаждаться чьим-либо обществом и находясь дома, но, когда я на природе, я всецело ею поглощен. Гуляя один, я никогда не ощущаю одиночества».

Но тот, кто пускается в долгие и дальние странствия, знает, как это важно — иметь спутника. Некоторые из самых сложных своих походов я бы никогда не осилил, будь я один. Например, невозможно одному путешествовать по Турции. Но если ты все-таки решился отправиться в путешествие один, то очень скоро поймешь, что опасности подстерегают тебя на каждом шагу, что ты беззащитен. И даже свобода тебя не радует, когда ты один. Ты тратишь массу времени и сил на то, чтобы найти надежное укрытие, где можно расслабиться и отдохнуть, ты ищешь безопасный ночлег. Ты становишься осторожным, подозрительным, ты всегда начеку. Ты стараешься держаться подальше от некоторых кварталов и домов, ты уже выбираешь не тот маршрут, который тебе нравится, а тот, который кажется тебе безопасным, ты строго соблюдаешь предписанные правила поведения, тебя сковывает страх.

Когда же вас двое, вы спокойно ночуете под открытым небом, а днем гуляете каждый сам по себе, но все-таки вы вместе. Вы спокойно реагируете на бродячих собак, например, или на что-то вовсе уж экстремальное, все помехи вы воспринимаете спокойно. Чего не скажешь об одиноких странниках…

Романтик Уильям Хэзлитт прогуливался с друзьями, чаще всего по Озерному краю, его постоянными спутниками были Вордсворт и Кольридж. Но даже их обществу он предпочитал одиночество.

Странствуя по далеким краям и странам, пересекая границы, ты начинаешь очень ценить своих попутчиков. Если ты найдешь идеального компаньона, считай, что тебе очень повезло.

Я исколесил Турцию вместе с Нарве Скором. Мы побывали в Греции и Румынии, Италии и Германии. Мы путешествовали по Венгрии и Болгарии. Мы ходили по горам и городам, пересекали границы и страны. Вместе мы осилили и долгие, и короткие походы. Мы сидели в барах и пабах и изучали бесконечные карты всех тех мест, которые собирались посетить. Где только мы не бродили — и по Камбрийской дороге в Уэльсе, мы пересекали горы в Турции и Армении, Иране и Марокко, обошли Пиренеи и Доломиты, Анды и Скалистые горы. Мы прошли путь по следам апостола Павла — из Эфеса в Дамаск.

Нарве Скор — прежде всего горный турист. Он предпочитает восхождение спуску. Штурмовать вершины ему в самый раз, а спускаться в долину уже не интересно. Когда начинаются сложности, когда путь особенно чреват опасностями, он обретает свой естественный ритм и наилучшее настроение. Он историк по образованию и меланхолик по темпераменту. Между прочим, у него есть свой моральный кодекс.

Однажды на улице в Будапеште нас атаковали проститутки. И он сказал мне: ты можешь пойти к ним, но я об этом не хочу ничего знать. Он часто повторяет: я не подарок. Он никогда не жалуется, даже если сломает ребро или вывихнет ногу, даже если у него кровоточат раны, он терпит молча, он всегда держится стоически. В пути он обычно молчит. Он ведет долгие философские беседы с самим собой.