Но больше всего я люблю путешествовать паромом. Заходишь на набережной в терминал и поднимаешься по мостику, а потом ищешь каюту на дне парома. Там, лежа на самой глубине, ты слышишь, как шум машинного отделения сливается с шумом моря, а потом выключаешь свет и отдыхаешь, плывешь, погруженный в огромное чрево. Тебя окутывает ночь, ты вспоминаешь о матери, о ночи, о рождении и смерти. Я начинаю плакать.

Кстати, зачем бродить пешком, если можно плыть? Зачем идти, если можно ехать в машине или лететь? К чему эти медленные и одинокие перемещения в пространстве, все это напряжение и испытания? Против кого направлен этот незамеченный бунт, этот неуслышанный протест, зачем делать что-то иначе, не так, как все? К чему эти сложности?

Это всего лишь попытка.

Идти пешком — это попытка. Попытка привлечь к себе внимание окружающих, проникнуть в их среду, на территорию, в квартал, в дом, в город.

Попытка приблизиться к тем, кто нас окружает.

Попытка, передвигаясь, исследовать происходящее с близкого расстояния.

Интервал, расстояние, лицо, встреча, дорога.

Что такое дорога? Что такое развилка дорог и выбор?

Идти пешком — значит задавать вопросы по любому поводу.

Задавать вопросы обо всем, что мы встречаем и видим.

Что такое горы, вершины, холмы?

Что такое здание, дом, пригород, город?

Что такое собственность, лес, граница, страна?

Что такое справедливость? Кому принадлежат все эти деревья, птицы, дороги, море, нефть, деньги, кто пожинает плоды наших трудов?

Я пытаюсь понять. Но ничего не понимаю. Ничего не решаю.

Ты идешь, выставляя себя на показ окружающим, ты не анализируешь и не высказываешь свои суждения, но откровенно задаешь вопросы.

Ты пытаешься увидеть.

Ты пытаешься описать.

Ты хочешь писать. Путевые заметки?

Ты хочешь писать и путешествовать одновременно.

Но вряд ли это возможно.

Мы не можем изменить общество. Мы можем изменить только самих себя.

Мы не можем изменить язык, мы можем только сопротивляться, бунтовать, критиковать. Я сопротивляюсь.

Мне всегда хотелось разоблачать язык силы, язык, который мы используем и которым злоупотребляем. Я всегда хотел жить иначе, по-другому, не так, как меня воспитывали. С самого детства я бунтовал и поступал не так, как от меня ожидали. Я всегда стремился делать то, что сложнее. Я отвергал то, что проще и легче, выбирал сложные и недостижимые цели.

И чего же я достиг? Ничего. У меня никогда не было работы, я так и не смог обзавестись домом и семьей. Стабильный доход мне тоже не светит.

Что поделаешь. Вот я и сижу в арендованном доме, слушаю цыганскую музыку: «Фанфаре Чиокарлиа», «Тараф де Хайдук», я слышал их композиции в Фёрде, на фестивале народной музыки.

На сцене десять цыган, аккордеон, цимбалы, скрипка-феле и флейты.

Темп нарастает. Цыганская музыка подхватывает и вовлекает в пляс.

Какая цыганская свадьба без этих ярких платьев, а музыка словно хочет сорвать с нас одежды! Прочь пиджаки, туфли, платья! Долой свадьбу, бросай работу, продавай дом и — в путь!

Я снова слушаю музыку, уже в Румынии, она звучит на кассете, в раздолбанной колымаге, на которой мы с Нарве едем из Сигишоары. С нами едут две сестры — учительницы из цыганского села.

Трубы и тромбоны, кларнеты и рожки, корнеты и тубы — адская музыка захватывает нас и доводит до исступления. На заднем сиденье мы выпиваем и горланим песни. Но румынские сестры останавливают машину и инструктируют нас, как вести себя в цыганских семьях. Просто диву даешься — кто сочинил все эти романтические мифы о цыганах? Встречаешь настоящих цыган, и все твои благодушные иллюзии насмарку. Новые впечатления обретают форму и вытесняют старые. Впрочем, и те и другие одинаково поверхностны и эфемерны.

Но в памяти вновь и вновь всплывает эта деревушка, эти картонные развалюхи вместо домов, непролазная грязь дорог, вопиющая нищета в самом центре Европы. Разве можно жить так, как живут цыгане? А ведь я всегда воображал, что у меня с цыганами много общего — бездомность, безденежье, чувство изгнания и одиночества. Но нет, оказывается, наши с ними понятия бедности и бездомности не совпадают. Мы слишком разные, чтобы понять друг друга.

Встречи требуют времени и откровенности, терпения и мужества, у нас нет ни того, ни другого. Мы приезжаем и уезжаем, мы едем удрученные и притихшие, из деревушки и обратно в дом, где нас приютила румынская семья. Здесь мы чувствуем себя привычно. Хотя и немного скованно.

Мы оказались в большом двухэтажном доме, с приличной мебелью и множеством книжных полок, с двуспальной кроватью и телевизором, ванной и террасой, с широкой лестницей, которая ведет в комнаты и на кухню. А женщины — мать, бабушка и две дочери, возятся с едой. И одеты они вполне цивильно, и смеются, и курят, пьют водку и сладкое белое вино, пунш с фруктами и лимонной водой.

Степенный глава семейства с напомаженными волосами бьет в ладоши. Мы заходим в дом. Идем через стеклянные двери в гостиную, а там накрыт огромный стол на двенадцать персон. Семья собрала друзей и закатила большой праздник в честь нашего отъезда. Еды и напитков вдоволь, музыка и танцы в придачу. И нам уже ничуть не стыдно. Мы уже навеселе, мы очень довольны и благодарны, мы жаждем приключений. Мы — богатая богема, у нас банковские карточки «виза» и норвежские паспорта, мы вполне благополучные странники, привилегированные путешественники, просто мы странствуем пешком и одеты как бродяги.

Я сижу в пабе в Аскволле и жду Нарве Скора. Он приедет автобусом из Фёрде, а утром мы с ним сядем на паром в Бремангере, чтобы провести несколько дней на побережье в Гротлере. Длинные белые песчаные берега и кристально чистая вода. Мы будем бездельничать, плавать и загорать. Мы будем болтать и спорить, как обычно. Мы будем лежать на песке и читать, как всегда, наблюдать за прохожими, ночевать на берегу, разводить костры, пить вино и водку. Что еще нужно для счастья?

Светит луна. Ночью нам сыграют «Сон в летнюю ночь» Шекспира. Что это будет — вступление к затянувшемуся празднику, к лету и приключениям? Или пьеса в пьесе, пролог к «Прежалостной комедии и весьма жестокой кончине Пирама и Фисбы»?

Сон. Что же это в сущности такое — сон? Я пробуждаюсь ото сна, я видел сон. Интересно, что же я видел во сне? Еще несколько мгновений назад я точно знал, что мне снится. И велел себе запомнить этот сон. Но теперь сон рассеялся. Я ничего не помню.

Он казался таким конкретным и сюжетным, словно все происходило наяву, в реальности, но как только я проснулся и открыл глаза, сон куда-то исчез.

Я потерял сон. Словно потерял ключи: я стою перед дверью и не могу войти в дом, в котором живу. Мне хочется попасть внутрь, я хочу домой, но ключей нет, они пропали. Я их не нашел. Я заперт снаружи, я стою перед домом, который арендую, я шарю по карманам. Извлекаю банковскую карточку, какие-то таблетки, мелочь — но никаких ключей. На какое-то время я стал бездомным, что же теперь делать? Лето, тепло, ночь, светит луна, что ж, буду спать на улице. Нахожу место в саду, под яблоней, укладываюсь на ложе из веток и пиджака, расстилаю свитер вместо одеяла. Лежу под деревом и смотрю сквозь ветви, светят звезды, слышно тревожное пение птиц, неужели они не спят?

Придется ждать до утра, когда появится моя подруга с ключами. Теперь я вспомнил свой сон. Мне приснилось, что ты ушла от меня. И я остался один, снова один.

«Ну и чудной же мне сон приснился! Такой сон мне приснился, что не хватит ума человеческого объяснить его! Ослом будет тот, кто станет рассказывать этот сон. Мне снилось, что я был… сказать невозможно чем! Мне снилось, что я был… что у меня была… Круглым дураком будет тот, кто вздумает сказать, что у меня было. Глаз человеческий не слыхал, ухо человеческое не видало, рука человеческая не осилила, сердце бы лопнуло, если бы рассказать, какой мне сон снился»[51].