Насквозь промокшие и подавленные мыслью, что придется плестись до самого Райдейла, мы побрели дальше по холодным и размякшим от дождя дорогам. Но, еще не дойдя до берега, недалеко от озера мы встретили нашего больного согнутого друга-почтальона с деревянным ранцем на спине.

— Куда путь держите? — поинтересовался он.

— В Райдейл, за почтой.

— У меня есть два письма для вас.

Открываем его ящик и видим: там действительно письма.

Мы еле держались на ногах и были безмерно благодарны ему за то, что нам не пришлось идти дальше.

А он, бедняга, с трудом поплелся с нами домой, с письмами, но скоро сильно отстал от нас.

Вспоминая о нем, я невольно сравниваю его участь с нашей. Каждое утро он пускается в путь и после тяжелого дня возвращается домой, он принимает свой удел вполне философски, хотя и устает до изнеможения. Он ужинает, не испытывая радости, ему ничего не хочется, только плюхнуться в постель. И при этом он не ропщет на судьбу».

Так писала Дороти Вордсворт в своем дневнике, эта запись датирована: «утро понедельника, 8 февраля 1802 года».

И далее она пишет, что одно дело — ходить по необходимости, как почтальон, который каждый день носит письма на спине, и совсем другое — отправляться в путь по доброй воле, наслаждаясь природой и красотой.

Именно так бродил Вордсворт по Озерному краю, нередко с братом и сестрой. Речь идет прежде всего об Уильяме Вордсворте и его сестре Дороти. В их стихах, эссе, дневниках и письмах прогулки обрели романтический ореол. Прогулки стали насущной необходимостью. Обычно человек ходит пешком по долгу службы или потому, что слишком беден, чтобы нанять лошадь или экипаж. Пешие прогулки нередко заканчиваются грабежом и другими преступлениями, на которые толкают людей социальные унижения и бедность. По дорогам бродят нищие, безработные, музыканты и простой торговый люд, бездомные и пилигримы, для них странствия далеки от идиллии и не наводят на мысль о свободе или искусстве познания мира.

Вордсворт, его брат и сестра не понаслышке знали, что такое бедность, и относились к ней серьезно. Уильям был мятежник и радикал, писавший о социальной несправедливости, о классовых различиях, он с сочувствием изображал в своих произведениях судьбы бедняков.

Летом 1790 года, когда он со своим другом Робертом Джонсом совершал долгие пешие походы по Европе, они стали свидетелями французской революции, которой Уильям откровенно симпатизировал. Он даже намеревался стать бродягой и провести остаток жизни в путешествиях, но передумал. Позднее, когда он наконец обрел дом и стал знаменит, он все равно так и не смог избавиться от страха бедности.

Вирджиния Вульф писала о его сестре, Дороти Вордсворт: «Дороти смотрела в окно на прохожих и видела то рослую нищенку с малышом на спине, то старого солдата, то ландо с дворянским гербом и дамами. Проезжавшие мимо богачи и знать интересовали ее не больше, чем кафедральные соборы и картинные галереи. Зато она всегда живо интересовалась нищими. Она останавливала их, чтобы расспросить о здоровье, откуда они, что видели в пути, сколько у них детей? Она исследовала жизнь бедняков, словно они хранили какие-то неведомые ей тайны».

Дневники Дороти Вордсворт входят в круг великих произведений английской литературы. Она изучала язык так же дотошно, как бедность и природу, ее манера повествования детализирована, ее наблюдения точны и проницательны. Ее можно назвать одной из лучших писательниц своего времени. Того самого времени, когда тон в английской литературе задавали ее друзья — Кольридж, Хэзлитт, де Куинси[50] и ее брат Уильям Вордсворт.

Со временем складывается впечатление, что Хэзлитт не ошибся в своих оценках Кольриджа. Не только походка свидетельствовала о его непостоянстве, сами его произведения кажутся не слишком искренними, за исключением нескольких стихотворений, да и вообще у него иной масштаб, чем у Уильяма и Дороти Вордсвортов.

Вирджиния Вульф писала о них: «В пути они чувствовали себя неуверенно и не знали, где найдут приют, они лишь знали, что впереди — водопад. И в конце концов Кольридж не выдержал. Он болел суставным ревматизмом, а ирландская двуколка не защищала от капризов погоды. Его спутники большей частью молчали, углубленные в себя. И Кольридж покинул их. Однако Уильям и Дороти отправились дальше. Они выглядели как настоящие бродяги. Лицо у Дороти было загорелое и темное, как у цыганки. Одежды изношены, походка стремительная и несколько нескладная. Но она была неутомима, острое зрение никогда не изменяло ей, она видела все и вся как бы насквозь».

Я записываю в дневнике: «Сидя за столиком у окна, я вижу паром и маленькую лодочную пристань, там полно прогулочных яхт — настоящие плавучие дома с уютными каютами, лампами и телемониторами, а пассажиры чувствуют себя как дома».

Итак, ты на отдыхе: ты перемещаешься из одного комфортного помещения в другое и тем самым отвергаешь сам факт путешествия, ты ничего не покидаешь, ты не причаливаешь к новым берегам. За исключением легкой качки, ветра и дождя, ты перемещаешься без проблем и хлопот, словно путешествуешь лежа на софе в своей собственной спальне в заданном направлении, так что даже поездкой это не назовешь — ты просто спишь.

Роскошные паромы и автомобили, огромные особняки, их все больше и больше — богатство несметное, — но людей, обладающих и владеющих им, почти не видно, они исчезают в недрах своей собственности. Создается такое впечатление, что люди приумножают новоприобретенное богатство, чтобы отдалиться от окружающей среды. Нувориши, конечно, всячески демонстрируют свое превосходство, они изолируются от природы, отгораживаются от всего незнакомого и чужого, путешествуя, они откупаются от любых неудобств и сложностей, защищают себя от нового и непредвиденного опыта. Кажется, люди инвестируют деньги в совершенно новую форму глупости.

Глупость новоиспеченных богачей, нелепость огромных коттеджей и особняков, чересчур большого количества автомобилей. Сколько автомобилей требуется одному человеку? Сколько комнат должно быть в доме? А сколько туалетных комнат нужно миллионеру?

И вообще может ли общество выдержать этот натиск глупости?

Глупость наспех нажитых капиталов. Глупость потребления. Глупость алчности. Глупость нуворишей.

Сидя за столиком у окна, можно увидеть длинную деревянную барную стойку и пивные кружки, подвешенные в ряд на потолке. Троих посетителей, сидящих у стойки, я вижу со спины. Все они увлеченно следят за барменшей, за тем, как она перемещается за стойкой. На вид ей лет двадцать, она одета в черную блузу и черный фартук, поверх голубых джинсов. На нее приятно смотреть. Мне лично нравится, да и всем нравится смотреть на нее. А ей небезразлично, что на нее смотрят с интересом. Зал заполняется посетителями — это и молодежь, и старики, в комнате рядом играют в бильярд. Звон стекла и шейкеров.

Курить здесь не разрешается.

Звуки голосов, вползающий с улицы запах табака и дым сигарет, становится темно, солнце меркнет, оставляя после себя мягкий голубой свет, ночь середины лета.

В двенадцать, ровно в полночь, позади церкви Аскволл Кирке начнется представление «Сон в летнюю ночь» по пьесе Шекспира. Судя по анонсу, этот спектакль играют здешние актеры, в новом переводе, на местном диалекте, а входные билеты стоят сто крон. Можно взять с собой еду и напитки, коврик и складное сиденье.

Я жду друга.

Заказываю бутылку вина. Сидя за столом, я пишу заметки. Какой смысл — бродить? Почему бы не ездить на автомобиле, не путешествовать паромом или поездом, почему бы не летать, путешествовать, как другие, передвигаться, как другие? Я люблю водить машину, я сажусь за руль, включаю зажигание, запускаю мотор и прочь, я люблю скорость, врубаю музыку на полную катушку, закуриваю, опускаю стекла — и по газам.

Я люблю сидеть в поезде и смотреть в окно. Пока я читаю роман, мимо проносятся пейзажи: Ваксдаль, Тренгерейд, Дале, Эвангер, Восс. Первый снег, первый лед, первый легкий поцелуй снега и холодной каменной ограды внизу, на берегу озера Вангсватнет. Зима, лето, весна — а поезд проносится мимо. Я люблю самолеты. Засыпаю и вижу сны, сплю и просыпаюсь, завтракаю, смотрю телевизор и заказываю вино к обеду, виски к кофе, джин на десерт и постепенно пьянею. И все это в воздухе. Чувство легкости и свободы не покидает меня.