Но тут музыка снова соединяет всех, и сквозь туннель из света и смеха извлекает танцующие пары на свет божий. И здесь уже они нехотя и по одиночке возвращаются, каждый на свое место. И расстаются.

Мы возвращаемся к столам и стульям, к еде и вину, к беседам и сигаретам. К братьям Калафатисам. Они предлагают отвезти нас в Гравию, на машине это всего пятнадцать минут езды, а пешком и все четыре часа. Мы благодарим и взваливаем рюкзаки на плечи.

Шатаясь, нетвердой походкой мы возвращаемся на дорогу, уж здесь-то мы чувствуем себя как дома.

Мы идем по вершинам Пинда, на севере Греции. Ночуем в пансионате местного туристического союза. Сперва в бревенчатом домике, где жарко натопленный камин и удобные кровати, потом в холодной каморке с деревянными скамейками и шерстяными пледами, мы расстилаем поверх них свои спальные мешки и лежим, усталые и без сна. Поход тяжелый, мы очень мало спали. Все, что у нас осталось из еды, — пакет изюма и плитка шоколада. Утром нам надо спуститься к Калабаке, маленькому городу у подножья Метеорских гор.

Эта горная цепочка примечательна тем, что напоминает гигантские скульптуры, или колоссы, созданные благодаря божественному безумию.

Ведь что такое горы? Силы природы, которые сосредоточились именно в этом месте и преобразились в каменные громады. Созерцая горы, невольно задаешься вопросом: а в самом деле был ли какой-то высочайший план, по которому действовал создатель природы? Возможно, поэтому люди строят храмы на вершинах гор?

С балкона номера мы видим достопримечательности Метеорских гор: таверну «Koka Roka», отель, притулившийся у подножья самой высокой вершины, рядом с тропинкой, которая плавно ведет вверх. А монастырь, расположенный на вершине, свидетельствует о том, что человек может прочно и незаметно вписаться в божественный план, ничего не меняя и не совершенствуя. Он просто органично поселяется в нем, следуя законам природы. Птичьи гнезда и лисьи норы, все выглядит так, словно монастырь — это часть гор, словно он всегда был здесь, над долиной, и возвышался над нами, простыми смертными.

Нам надо поесть. Нам надо что-нибудь выпить. Отелем управляет семья Заннетос — хозяйка и ее спившийся сын, красивый парень с рыжей шевелюрой. У него лицо с красными крапинками, а под глазами синие впадины, признак того, что все неладно, что скоро произойдет что-то непоправимое. Но почему? Его тяготит одиночество? Ему досаждает мать? Непосильное бремя долга и ответственности? Воспоминания об умершем отце? Или наследственная склонность к алкоголизму? Или это просто потому, что ему нравится пить? Он кичится тем, что не любит путешествовать. Он не был почти нигде, да и не хочет. Зачем ему путешествия, если сюда приезжают туристы, из всех стран, они сами привозят с собой свои страны, языки и истории. Ему нравится представлять себе, каково это — в США и Австралии, Норвегии и Финляндии, но он никогда не думал туда поехать. Ему хорошо здесь, в этой самой красивой и гордой стране мира, в лучшем из мест величественной Греции, именно здесь, в Метеорах, у подножья этих гор, в этом доме, в этой таверне, в погребе, где солнечный свет рвется в открытые двери.

Мы сидим за столом, в тени, рядом с грилем, а мамаша Заннетос готовит свиной шашлык на углях. В погребе, в свете от угольков она выглядит юной, у нее темные завитые волосы, на ней черная блуза и длинная черная юбка, она обута в сандалии. Она гладит сына по волосам, со стороны может даже показаться, что они любовники. Он пьет украдкой, пока она в погребе готовит еду на пятерых гостей, она занята сервировкой и идет в дом, а он остается с нами. Артур Заннетос ждет, когда мать уйдет, тогда он вытаскивает припрятанное домашнее розовое вино. Он пьет его из керамического кувшина. Кажется, что это какой-то бездонный резервуар.

Мы живем в пансионате три дня и три ночи и пьем вино в больших количествах, а он пьет еще больше. Его не интересуют бутылки в баре, который он обслуживает, разные иностранные бутылки, он любит только это розовое вино. Лучшее вино великой Греции. Сам он безмерно гордится самим собой и своей родиной. Он подсчитывает все суммы в драхмах, самой удобной и ценной мировой валюте, а потом пересчитывает эту ценнейшую валюту на калькуляторе в евро. Артур ничего не имеет против евро, они делают его богаче, но куда ему тратить все эти деньги? Он сам делает вино, которое и выпивает в погребе, днем, и по вечерам, и по ночам. Ведь ему не так уж много и нужно. Сигареты, пара новых солнцезащитных очков, и, возможно, пара кожаных туфель. Одежда на нем всегда одна и та же, темно-синяя сорочка и черные брюки, коричневые кожаные туфли, которые он носит на босу ногу. Вообще-то он выглядит как состоятельный бродяга. В час ночи у него заканчиваются сигареты. Он дает мне денег и посылает в город, в киоск. Поход занимает двадцать минут, вернувшись, я вижу и слышу, что он в стельку пьян. Он еле ворочает языком, а лицо распухло и глаза полны влаги, словно он плачет. Он и впрямь плачет. Алкоголь переполняет его, переливается через край, он вспотел и лыка не вяжет, он плюется и писает перед дверью.

Он уже не владелец гостиницы и кабачка, он горький пропойца, городской пьяница, жалкий и опустившийся.

Но вот в дверях появляется мамаша. Это тайный сигнал, древний сговор. Она в ночной рубашке и с распущенными волосами, она тоже не совсем трезва, но подходит решительно, слегка покачиваясь, к столу, где мы сидим, хватает сына за волосы и, поддерживая, уводит его, она утешает и гладит его по волосам.

Утром она снова в таверне, на кухне. Она накрывает завтрак, сейчас она кажется старше, в свете раннего утра. Быстрые ловкие движения. Конечно, на ней держится весь дом. Пару дней, в конце недели, когда гостей в пансионате было больше — греческие семьи приезжали на отдых, — ей в таверне помогала юная девица, возможно, пятнадцати или шестнадцати лет. Маленькая и смуглая, она почти ничего не говорила, только в знак согласия кивала головой и обслуживала гостей, молча убирала и стирала.

По радио на кухне играет греческая музыка. Солнечный свет струится в окно. Запах жареных яиц и кофе. За столом ближе к двери сидит старик, он наполовину спит. Серебристо-белая борода, черная шляпа на голове, большие очки, похоже, дамские. Он время от времени заглядывает в газету, а потом снова засыпает. Мы едим омлет и жирный белый козий сыр, пьем апельсиновый сок и крепкий кофе.

Сегодня мы пойдем вверх по тропинке, к монастырю на вершине. Это однодневный поход. Мы одалживаем маленький рюкзак, втискиваем в него бутылки с водой и съестные припасы, берем фотоаппараты и записные книжки. Патрик, Джон и Ник, три туриста из Австралии, собираются туда же, но мы выходим раньше. Мы хотим идти сами по себе, чтобы нам никто не мешал, так, как мы привыкли: сначала я, а потом Нарве. Он предпочитает идти вторым, он уверяет, что ему лучше думается, когда он позади. Тот, кто идет впереди, должен все время обращать внимание на дорогу: изучать местность, держаться тропинки, находить направление и принимать решения, куда идти. Нарве считает, что для меня лучшая тренировка — идти впереди. Поскольку я не так много ходил в горные походы, как он. И он прав. Научиться находить дорогу — не так-то просто, это необходимый навык, который нужно тренировать. Я часто думаю о первопроходцах и проводниках, и когда я иду впереди, то понимаю, как это важно — найти точный маршрут, оптимальное направление и поддерживать темп ходьбы. Каждая ошибка нарушает ритм похода, делает его дробным и тяжелым. Поворачивать обратно, чтобы найти нужную дорогу — худшее, что может быть в походе. Любая оплошность оборачивается угнетающими переживаниями, ты теряешь силы и чувство юмора. Поэтому нам надо меняться местами — учиться держаться, и впереди, и позади, и нести ответственность за выбор маршрута. Хотя Нарве уверен, что мне нужно шагать впереди и осваивать искусство проводника. И я уже научился. Я уже довольно хорошо читаю карты, но, что еще важнее, ориентируюсь на местности и нахожу нужную точку, опираясь то ли на интуицию, то ли на здравый смысл и внимание, я нахожу самый удобный и короткий путь через лес и заросли, реки и ручьи, по лугам и полям, по горам и вершинам, через долины, склоны и горные перевалы — тропинку и стежку, по которым нам нужно идти.