Он сел на место Александра, закурил сигарету.

— А знаешь, — произнес своим нежным голоском Пьерсон, — а знаешь, сейчас Пино по–настоящему несчастен.

Майа взглянул на него как–то смутно, словно пробудился ото сна.

— Что ты мелешь? Кто несчастен?

— Пино.

— Отстань от меня со своим Пино.

— Он несчастлив. Думает, что жена ему изменяет.

— Еще бы, такая харя! — сказал Майа, хохотнув. И тут же добавил: — Значит, она ему изменяет?

— Он не уверен. Но думает.

— Черт! — злобно сказал Майа, — да еще бесплодная сука. Пусть изменяет, лишь бы брюхо нагуляла!

Наступило молчание, потом Майа снова сказал:

— Ну и сука. Теперь мне все понятно.

— Что понятно?

— Все. И, в частности, его пулемет.

— Он–то какое имеет к этому отношение?

Майа пожал плечами. Потом резко отшвырнул окурок и провел ладонью по лицу.

— Иоанн Креститель, а, Пьерсон? Помнишь?

— Помню, — сказал Пьерсон.

— Помнишь, а? Помнишь, Пьерсон, а?

— Да замолчи ты.

— Вознесем за это хвалу господу богу, Пьерсон.

— Молчи.

— И жертва его не будет напрасной, ибо благодаря таким жертвам Франция…

— Замолчи, Майа, прошу тебя. Замолчи! Молчи!

И вдруг великое молчание пролегло между ними. Майа подобрал с земли необгоревшую еще деревяшку и стал вертеть ее в пальцах.

— А ведь верно, дерево великолепный материал, — сказал он.

Прошло еще несколько минут, потом Майа поднялся, снял с крючка кружку Александра, зачерпнул вина из фляги, стоявшей под фургоном, выпил, повесил кружку, не ополоснув ее, и снова пошел на свое место. «Щучий сын, — шепнул ему в ухо голос Александра, — трудно тебе кружку ополоснуть, что ли?» — Майа замер, потом вернулся, снял кружку и растерянно огляделся вокруг. Пьерсон поднял на него глаза.

— Ты же знаешь, — воды нет.

— Ах да, — сказал Майа.

Он повесил кружку на место.

— Фляга там осталась.

— Да, — сказал Майа, — я ее видел. Стояла у колодца.

— Это наша последняя. Конечно, ее уже сперли.

Майа сел, опустил глаза и заметил тот кирпич, о который споткнулся. Он отшвырнул его носком. И тут же снова поднялся.

— Пьерсон, я больше не могу.

— Чего не можешь? — спросил Пьерсон.

Но видно было, что он не удивился.

— Не могу оставаться здесь, в фургоне. Не могу. Я ухожу.

— Куда?

— Сам не знаю.

— Куда?

— В Брэй—Дюн.

— Куда именно в Брэй—Дюне?

— А ты непременно хочешь знать? — сказал Майа, слабо улыбнувшись.

— В такое время мало ли что может случиться.

— Видишь ту дорогу, которая ведет к морю? Так вот, первая улица направо, если идти от железной дороги. Беленький домик напротив разбомбленного гаража. Там я и буду.

— Значит, в самом центре Брэй—Дюна? Это же безумие.

— Именно так и говорил Александр. Помнишь, он ни за что не желал уходить от нашего фургона. Говорил, что если мы будем держаться возле санатория, мы ничем не рискуем.

— Все–таки это безумие.

— А что поделаешь? — сказал Майа. И добавил: — Завтра в полдень я приду тебя навестить.

— Если хочешь, пожалуйста.

— Никаких «если хочешь». Завтра, ровно в полдень, слышишь, обязательно завтра.

— Буду ждать.

Помолчали, потом Майа спросил:

— А где столовка Пино?

— Зачем тебе?

— Хочу с ним попрощаться.

— А я думал, плевать тебе на него…

Но так как Майа ничего не ответил, Пьерсон добавил:

— Против калитки у входа в санаторий с правой стороны.

— Что? — с отсутствующим видом спросил Майа.

— Да столовка Пино.

— Ах да, где, где, ты сказал?

— По правую сторону, около калитки санатория.

— Спасибо.

Пьерсон стоял, опустив голову и потупив глаза. Майа подошел к нему вплотную. Он глядел на их фургон. На их очаг, сложенный из кирпича, на постоянное место Александра.

— А ты? — спросил он наконец. — Что ты собираешься делать?

— О, я, — сказал Пьерсон и грустно рассмеялся, — не так трудно отыскать столовку, где уже есть священник.

* * *

Он подошел к окну спальни, распахнул настежь обе половинки, а сам уперся локтями в перекладину над подоконником. Ему почудилось, будто он не уходил отсюда со вчерашнего дня, что продолжается все тот же спор, что никогда этот спор не кончится… «Дом, — подумал он, стискивая зубы, — этот проклятый дом». Никогда бы он не поверил, что можно до такой степени ненавидеть обыкновенные кирпичи.

Она стояла перед ним, скромненько скрестив на груди руки, с обычным своим видом школьницы. Она молчала. Просто стояла перед ним.

На него снова накатил гнев, и он даже задрожал с головы до ног. Он обернулся, вцепился пальцами в перекладину и сжал ее изо всех сил.

— Слушай!

Она не шелохнулась. Тоненькая, хрупкая! А ему казалось, будто он с размаху налетел на скалу. Он снова повторил: «Слушай!» — подождал с полсекунды и сухо добавил:

— Я на тебе женюсь.

Она вскинула глаза:

— Неправда.

Он грубо схватил ее за плечи.

— Нет, правда. Правда. Слышишь? Правда. Я на тебе женюсь.

Она опустила голову, и теперь он не видел ее лица.

— Сейчас, сразу?

Он еле сдержал приступ дикого смеха,

— Как только можно будет.

Она упрямо не подымала опущенной головы.

— Ну что, пойдем? — спросил он.

— Нет.

Он выпустил ее, бесцельно прошелся по комнате, потом присел на кровать, обхватив голову руками.

— Что ж, хорошо, — сказал он еле слышно, — я ухожу.

Секунда прошла в полном молчании. Потом Жанна шевельнулась. Сделала два шага и села на кровать рядом с Майа. Сидела она в спокойной мирной позе, сложив руки.

— А вы далеко собираетесь уйти?

Он хохотнул.

— Далеко уже не уйдешь.

— Но когда немцы придут, они заберут вас в плен.

— Я переоденусь в штатское.

— А‑а, — протянула она.

Казалось, она о чем–то размышляет.

— Но когда немцы придут сюда, бомбежки больше не будет?

Он снова коротко рассмеялся.

— Конечно, не будет.

— Тогда, — рассудительно заметила она, — если вы боитесь бомбежки, уйдите пока, а когда немцы придут, вернетесь.

Он уставился на нее и с минуту глядел не отрываясь.

— В сущности, — сказал он свистящим шепотом, — ты уже решила задачу: и дом сохранишь и мужа приобретешь.

Она тоже вскинула на него глаза:

— Разве вы не сможете вернуться, когда здесь будут фрицы?

Он захохотал, но в глазах у него застыл гнев.

— О, конечно, конечно, — сказал он. — Еще бы не смогу!

— Тогда почему бы вам этого не сделать?

— Хватит, — крикнул он, — хватит. Христа ради, замолчи!

Он вскочил с постели.

— Ну, — яростно сказал он, — идешь?

Он стоял у изножья постели. И смотрел на нее. Она выставила вперед подбородок, лицо у нее было спокойное, замкнутое. Потом словно кто–то внезапно совлек с ее лица маску взрослого человека. Лицо обострилось, стало с кулачок, застыло, смешная детская гримаска скривила губы, глаза со страхом уставились на Майа, будто он грозил ей пощечиной, и он невольно улыбнулся, подумав, что превратился в усатого папашу, распекающего дочку. Жанна отвела от него взгляд. Лицо ее приняло какое–то отрешенное выражение, она, казалось, ушла в себя. И в ту же минуту она повалилась на постель как сломавшаяся марионетка. Майа даже не шелохнулся. Он смотрел, как подпрыгивают от рыданий ее хрупкие плечики. «Но ведь это же девчонка», — с удивлением подумал он. Шли секунды.

— Ну, решилась?

Снова наступило молчание, и длилось оно долго. Потом она проговорила тихоньким детским голоском:

— Да.

«Моя взяла», — подумал он. Но только что одержанная победа не принесла ему радости. Непомерная усталость придавила его.

Она рыдала теперь навзрыд. Постояв с минуту у постели, он лег с ней рядом, полуобнял ее за плечи.

— Ну, ну, маленькая, — нежно сказал он, — да неужели же тебе так тяжело покидать дом?

Он почувствовал, как она вся напряглась.