— Жюльен, — сказала она, приподняв с подушки голову, — оставьте меня здесь до завтра. Завтра мы уйдем, даю вам слово.

— Нет. Немедленно.

Она уцепилась за его плечи, глаза ее были полны слез.

— Жюльен! Ну я прошу вас, завтра, хорошо, Жюльен? Завтра!

— Нет.

— Но, Жюльен, я не могу так бросить дом. Надо сначала прибраться.

Он подумал: «Прибраться». Она, видите ли, хочет «прибрать свой дом»… Он чуть было не рассмеялся, да не хватило сил.

— Нет, — угрюмо сказал он.

Она прижалась к нему крепче.

— Но, Жюльен, поверьте, необходимо прибрать дом. И почему, почему мы не можем уйти завтра? И завтра отлично можно уйти.

Он посмотрел на свои наручные часы, поднес руку к лицу, и сам удивился, каких неимоверных усилий стоил ему этот простой жест. Шесть часов. Уже шесть. Рука его тяжело упала на постель. Возможно, фрицы в конце концов и не придут сюда нынче вечером. И вдруг он увидел, как они с Жанной бродят по дорогам уже в сумерках и вымаливают у дверей очередной фермы, чтобы их пустили переночевать.

— Завтра, Жюльен, завтра!

— Если тебе угодно…

Слова эти вырвались сами собой, сразу; так легко и незаметно лопается назревший нарыв.

— Ой! До чего же я рада, — сказала Жанна.

Она прижалась к нему, свернулась клубочком.

— Я не понимаю, почему, в сущности? Все равно завтра придется уходить.

— Нет, это большая разница.

И он понял, что завтра она будет снова пытаться уговорить его, что завтра снова начнется борьба. Он почувствовал себя грустным, вялым.

Он обнял ее, положил ее голову себе на грудь, закрыл глаза. И вдруг ему припомнились слова Александра. Было это, когда они выходили из санатория. Говорили они тогда о белокурой сестрице, и Майа заявил, что у нее слишком маленькая грудь. А Александр возразил: «Мне это безразлично. Груди мне ни к чему». И они оба расхохотались; и шли они тогда под солнцем. Гравий аллеи скрипел у них под ногами. И было это вчера. Только вчера. И Майа вдруг увидел голову Александра, одну лишь голову, отделенную от туловища, и кровоточащую шею, как у обезглавленного гильотиной. Он попытался представить себе Александра, каким он был «до». Пытался представить себе его тяжелую троглодитскую поступь, характерное покачивание плеч при ходьбе или его манеру сгибать колено, когда он затаптывал огонь костра. Но он не мог. Мог представить себе только его голову.

— Слышите? — сказала Жанна. — Это зенитка, да?

— Нет, это с миноносца.

Помолчав, он добавил:

— Бьет по фрицам, а не по самолетам.

— Я боюсь, — сказала Жанна.

Он обнял ее за шею.

— Слышите! — сказала она.

— Да, — сказал Майа, — на сей раз это они.

— Зенитки?

— Да.

— Значит, они летят?

Между залпами Майа различил далекое негромкое гудение, словно летним вечером поднялась в воздух стая шмелей.

— Они, — сказал он, и в горле у него пересохло.

Он сел на постели.

— Пойдем, — сказал он, — надо уходить.

Она подняла на него глаза.

— Но вы же сами сказали, что мы уйдем завтра.

Он схватил ее за плечи и яростно тряхнул:

— Ты что, не слышишь, что ли? Они летят.

— Может, они налетят только на суда…

Он устало разжал руки. «С чего это я так безумствую», — честно спросил он себя.

Он снова обнял ее.

— Не следует зря рисковать, — терпеливо объяснил он. — Возможно, будет налет на город.

Она подняла голову.

— Еще ничего не известно.

— Послушай, — сказал он, и у него перехватило дыхание, — когда станет известно, будет уже поздно.

Собственное долготерпение выматывало его.

— Ну, идешь?

Она быстро высвободилась из его объятий и холодно взглянула на него.

— Можете уходить, — сухо сказала она.

— Как так… могу уходить? Значит, ты не пойдешь?

— Нет.

— Не идешь, потому что я не хочу ждать до завтра?

— Да.

— Но пойми же, это чистое безумие!

— Пускай. Я уйду завтра или совсем не уйду.

— Хорошо, — сказал он, вставая с постели. — Ладно, я лично ухожу.

Это было похоже на кошмар, где он, Майа, до скончания веков не перестанет говорить, не перестанет делать все одно и то же.

— Лично я ухожу, — повторил он.

В голове у него словно что–то заело, и он стал повторять про себя: «Лично я ухожу. Лично я ухожу».

— Как вам угодно, — послышался голос Жанны.

— Ты все обдумала?

— Да.

— Значит, — тупо сказал он, — ты не идешь?

— Только завтра.

Он все еще стоял у изножья постели. Смотрел на нее, и ему казалось, он уже смотрел на нее точно таким же взглядом. Стоял у изножья постели, как раз на этом самом месте, смотрел на нее и говорил: «Значит, идешь?» Стало быть, все повторялось снова, даже отдельные мгновения. И будут без конца повторяться.

— Я лично ухожу, — тупо повторил он, и вдруг все мысли разом вылетели у него из головы.

Ему только смутно почудилось, будто остается просто вспомнить то, что он уже делал, и снова делать то же самое.

Яростно пролаяла зенитка, и Майа вздрогнул, будто его разбудили.

— Жанна! — крикнул он.

Он шагнул к ней, вцепился ей в плечи.

— Я тебя силой уведу! — крикнул он.

Потом в сознании на какой–то миг образовался провал, и вдруг он увидел, что обрушился на Жанну всей своей тяжестью, охватил руками ее плечи, яростно стараясь поднять ее с постели. «Нет! — твердил откуда–то снизу далекий голос. — Нет, нет!» И внезапно он подумал: «Как нынче утром. Совсем как нынче утром!» Все мускулы его сразу ослабели. Он отпустил Жанну.

Одним прыжком она соскочила с постели, бросилась к двери и встала там, положив ладони на задвижку. Майа лежал растянувшись на постели. Он не шевелился и закрыл лицо руками.

— Что с вами такое?

Он не ответил. Все его тело конвульсивно сотрясалось. Она подошла к постели и силой оторвала его руки от лица.

— Что с вами такое? — испуганно крикнула она.

— Ничего, уже прошло.

Он провел ладонью по лицу. Потом поднялся, встал перед ней и опустил руки, тупо смотря в угол.

Прошло с полминуты. Зенитки продолжали грохотать вокруг. Жужжание над их головой стало громче. Когда бомба с грохотом разрывалась, жужжание пропадало. Потом начиналось снова, с каждым разом все ближе и ближе.

— Вы не уйдете? — спросила Жанна, задрав голову.

Майа не отвечал так долго, что она решила, он не расслышал вопроса.

— Не уйдете?

— Нет.

Жанна моргнула, потупила глаза, и он понял, что она борется сама с собой, борется отчаянно и безнадежно. «Совсем как Аткинс, — подумал он. — Совсем как Аткинс вчера. Когда надо было прыгать. Именно как Аткинс!»

Наконец она подняла на него глаза.

— Может быть, они бомбят суда.

Он закрыл глаза.

— Сейчас мы это узнаем, — печально произнес он. И тут же добавил: «Иди ляг», Говорил он тихим, слабым голосом, как больной.

Они лежали рядом в постели. Время шло. Зенитки грохотали без перерыва. Майа закинул руки за голову. Он не шевелился. Молчал. Ему казалось, что он уже достиг какого–то предела в самом себе, где уже не имеют хождения ни слова, ни жесты.

Рядом раздалось подряд несколько разрывов. Весь дом сотрясался снизу доверху при каждом новом ударе. Майа повернулся к Жанне и посмотрел на нее.

— Они? — спросила она, приподнявшись на локте.

Вид у нее был какой–то нелепо удивленный. Он кивнул: «Да, они».

— Они, — повторила Жанна, и он почувствовал, как затряслась постель от ее дрожи.

— Давайте встанем! — возбужденно сказала она. — Надо спуститься в погреб.

«Надо встать, — подумал Майа, — надо спускаться. Да, именно это, именно это и надо немедленно сделать. Надо поскорее встать с постели, спуститься». Он слышал голос Жанны у самого своего уха: «Надо встать!» Он утвердительно кивнул, но продолжал лежать не двигаясь, не произнося ни слова. Он вслушивался в грохот зениток. Никогда еще они не тарахтели так громко и яростно… Вдруг ему почудилось, что во всей этой ярости есть что–то суетное, ничтожное. «Бьет! — твердил он про себя. — Бьет!» Но думал он об этом как–то отрешенно сухо.