Утром он осмотрелся и понял, что находится в каком-то хуторе, но как тут очутился, не помнил. Последним смутным воспоминанием был фотографирующий его Кольцов, но возможно это ему приснилось. А если нет? Он двинулся вдоль хутора. Идти было больно из-за высохших брюк. Хотелось пить и умыться. Кое-где возле дворов стояли водоразборные колонки, но Сиротина к ним не подпускали, обзывая труболётом, и уверяя, что он болен «беркулёзом». Собаки рычали наготове. Хуторяне встречали его по одёжке. Когда Сиротин увидел, во что он одет и обут, то ужаснулся. Если бы у него было зеркало, то он ужаснулся бы ещё больше. В таком виде супруга его бы не узнала, разве что по голосу.

В большой прогалине между домами по дорожке в бурьяне он спустился к речке, и рядом с мостком для рыбалки залез в воду прямо в брюках. Стало легче. Отмокнув, он разделся и прополоскал брюки. Трусы выбросил. Он бы выбросил всё, но идти дальше голым было невозможно. Лицо, покрытое чем-то липким, не отмывалось, да и времени на это ему не дали. На мосток пришли два дюжих рыбака и выгнали его из речки, обещав отлупить, если он не уберётся. Натянув сырые брюки, он вышел на дорогу и двинулся дальше. Наконец хутор закончился, и он вышел на трассу, но в какую сторону двигаться дальше не знал. На указателе прочёл название хутора – Восточный. Это название ни о чём ему не говорило. Лишь через полчаса он раздобыл сведения у деда, гнавшего двух коров. С замиранием сердца он его спросил,

– Дедушка, вы знаете станицу Камчатскую?

– Дык чего ж не знать райцентр.

– А в какую это сторону?

– Аккурат на запад. Километров десять с гаком, и аккурат она самая, Камчатская.

Ни автобусы, ни попутки Сиротина не брали. Да и он, будь на их месте, поступил бы так же. И смирившись со своей участью, он пошёл обочиной пешком. Этот путь он не забудет никогда. Хотелось пить. Один туфель был тесен, зато другой на три размера больше, и вскоре он натёр на ногах водянистые мозоли. Всю дорогу его мучила мысль, что упущено что-то важное. И только когда за поворотом дороги показалась станица, его пронзило – где удостоверение? Ключи и деньги были на месте, а документа не было. Сиротин забыл о жажде и мозолях. Он с горечью понял, что если корочки были в брюках, то найти их нереально. Слишком много мест где он мог их вытряхнуть. В самолёте? На лавочке? В соломе? И он из последних сил захромал дальше.

Майор Рубцов спал плохо. Проснулся рано, без аппетита позавтракал, и засел в номере, ожидая новости. Он нервничал. Обещанного Куропаткиным возвращения капитана всё не было, и доверие к оперу стало исчезать. В конце концов, он не выдержал, и сделал то, о чём потом пожалел. Он позвонил в Москву и сообщил о ЧП. Оттуда ему приказали объявить розыск, и докладывать каждые два часа. С этим Рубцов и пришёл к майору Перелазову. Тот вызвал Куропаткина,

– Почему утром не доложил?

Куропаткин открыл рот для оправданий, но тут позвонил дежурный,

– Товарищ майор, тут один бомжара говорит, что он милиционер, просится с вами поговорить. На сумасшедшего похож. Это я на всякий случай докладываю.

– Откуда он взялся?

– В гостинице хулиганил, патруль вызвали. Сейчас в обезьяннике.

Перелазов со значением посмотрел на Рубцова и Куропаткина, после чего изрёк,

– Идемте, глянем.

Когда они спустились к дежурке, из комнаты задержанных раздался крик,

– Рубцов, это я, Сиротин! Объясни им.

Изумлению Рубцова не было предела. Из-за решётки смотрело невообразимого вида пугало. Заросшее, в грязных разводах лицо, на фоне которых синяк под глазом был почти незаметен. В грязных слипшихся волосах торчала солома. Покрытые пятнами мятые брюки соответствовали замызганной рубашке. Куропаткин подмигнул Рубцову, и негромко сказал,

– Обратите внимание на обувь. Характерная деталь, продуманная.

Перелазов спросил,

– Так это и есть ваш сотрудник?

– Да, но я ничего не понимаю.

Куропаткин сказал Перелазову,

– Товарищ майор, это Коновалов поработал. Я не стал вам с утра настроение портить.

Дежурный Чистяков воскликнул,

– Опаньки! Этот вражина опять….

Перелазов цыкнул на него, и он не договорил. Рубцов обалдело крутил головой. Перелазов длинно выругался матом, и сказал,

– Приведите его в порядок. Куропаткин отведёт его в баню, а вы, товарищ майор, отнесёте ему туда запасную одежду, и через два часа все у меня в кабинете.

Куропаткин повёл страдальца в баню, а Рубцов первым делом позвонил в Москву, и доложил, что Сиротин нашёлся. Что там подумали, неизвестно, но он получил приказ немедленно обеим возвращаться в управление. Майор взял в гостинице одежду для капитана, а за обувью зашёл в магазин. Там, как ни в чём не бывало, сидел жизнерадостный Коновалов,

– О, товарищ майор! Здравствуйте. У вас всё в порядке? Нашёлся товарищ капитан?

Появилась Людмила Яковлевна, и подозрительным взглядом стала наблюдать происходящее. Рубцов хмуро ответил, что всё в порядке, и хотел сказать что-то язвительное, но увидев том Ленина на столе, смешался, и попросил подобрать босоножки. Родион сказал,

– Правильно, товарищ майор. Хороший выбор. В босоножках мозоли не болят.

Рубцов понял, что это издёвка, и тихо, но злобно сказал,

– Учти Коновалов, тебе это даром не пройдёт, неприятности я тебе обещаю. Я тебе не ваши слюнтяи в погонах.

Родион сузил глаза, и так же тихо ответил,

Переживём, товарищ майор. Иногда, перед тем, как копать яму другому, неплохо осмотреться, а вдруг она уже готова? Для тебя. И учтите – чем выше сидишь, тем больнее падать.

Рубцов побагровел,

– Умничаешь? Ничего, еще посмотрим.

Когда он ушёл, завмаг спросила,

– Чего это он?

– Не обращайте внимания. Это он злится, что меня не завербовали.

Людмила Яковлевна не выдержала. Несмотря на данное обещание, она пошла в перерыв к Андрею Ивановичу, и всё ему рассказала. У Кузнецова были свои осведомители, и он знал о событиях в милиции. Услышав, что Коновалов дал по морде капитану, он удивился,

– Об этом я не знал. Занятный он паренёк. А где он сейчас?

– На обед пошёл. С утра на работе был, как обычно. Приходил тот, старший, запугивал его, а ему как с гуся вода. Сказал тому, из Москвы, что с высоты больно падать.

– Самоуверенный. Как бы его не посадили.

– За что?

– Капитан этот вчера пропал, а сегодня нашёлся в потешном виде. Сперва подумали, что сумасшедший. Администраторша гостиницы его не узнала, и наряд вызвала. Хоть бы глазком на него взглянуть, до того любопытно. И никто не может понять, что с ним произошло, даже он сам. Подозревают Коновалова. Подождём, если до вечера его не заберут, то обойдётся.

– Почему?

– Эти двоих отзывают в Москву. Странная эта история. А продавец наш, видно озорник.

Тем временем в кабинете Перелазова шло разбирательство. Присутствовали москвичи, Куропаткин и сам начальник. Отмытый и посвежевший Сиротин выглядел неплохо. Впечатление портил подбитый глаз. В разговоре он вилял взглядом, как нашкодивший подросток. Он мямлил и ссылался на амнезию. Вначале он рассказал про Восточный. Перелазов спросил,

– А как вы туда попали? Неужели не помните?

– Смутно. Выхлоп двигателя такой особенный. Кажется, я летел на «кукурузнике».

Куропаткин присвистнул и сказал,

– Это уже слишком, даже для Коновалова. Этот хитрец как бы невзначай показал мне свою разобранную машину. Но как знать? А капитан ехал точно не в машине, характерные синяки на боках. На спине имеется заметный след от удара, но предположительно он от удара палкой.

Перелазов перехватил инициативу,

– Давайте сначала. Вот вы пришли к Коновалову, и что?

– Некоторое время мы беседовали, а потом мне стало плохо. Возможно, это было отравление грибами.

– Он вас грибочками накормил?

– Нет-нет, это было раньше, в столовой. У него на столе только фрукты стояли. Я их не трогал.

– Как именно было плохо? Голова кружилась?

– Нет, с головой было нормально. Ноги и руки стали неметь.