К данному месту хельминга привязаны упоминавшиеся выше (с. 115) перифрастические обозначения конунга – как потомка мифологических правителей или, например, как «вершителя битвы». Перифразы второго типа, содержащие nomina agentis, наилучшим образом соответствуют определению кеннингов мужа в «Языке поэзии» Снорри Стурлусона: «Какие есть кеннинги мужа? Его называют по его делам, по тому, что он совершает, предпринимает либо делает» (КЗ, 124). Но несравненно больший интерес представляет для нас другой тематический пласт лексики Тьодольва, доминирующий во внутренних нечетных строках. Речь идет о тех сложных наименованиях, которые обычно имеют в виду, говоря о скальдическом мастерстве Тьодольва и богатстве его словаря (ср. у В. Окерлунда: «Стиль стихов Тьодольва отличается большой изощренностью, для него характерно в особенности изобилие кеннингов» [Åkerlund 1939, 170]). Почти все эти наименования относятся к людям, мифологическим существам, животным, стихиям и другим «агенсам смерти» правителя. Некоторые из них укладываются в строку, например: огонь как 4.3. sævar niðr «родич моря»[23] или 4.11. glóða Garmar «Гарм углей». В строфе 27.7 употребляется выражение reyks rǫsuðr (к raka «мчаться» и reykr «дым»), обычно понимаемое как «мчащий» или «извергающий» дым и относимое к огню («røgstormeren» в издании Финнура Йоунссона (Skj, 12) и «rökens vältrare» в издании Э. Вессена [Wessén 1964, 72]). Принимая во внимание непереходность глагола rasa, возможно, следует отнести это наименование к самому дыму, «затаптывающему» свою жертву (27.2. ífjǫrvan trað) подобно маре (ср. строфу 3, где действие мары обозначается тем же глаголом troða «топтать»). В строке 18.3 голова быка обозначается как «капище бровей» (brúna hǫrg), а его рог – как «звериный меч» (hœfis hjǫrr). Веревка, на которой был повешен конунг Ёрунд, названа в строке 14.11. hǫðnu leif, букв. «наследство (или остатки, останки?) козы» (в комментариях Э. Вессена: «den av getskinn skurna remmen som brukades som galgsnara» [Wessén 1964, 65]). Более сложные наименования огня, виселицы, быка, чана с медом и ряда других «агенсов смерти» выходят за границы внутренней нечетной строки и могут занимать значительную часть хельминга. Примеры многочленных наименований «агенсов смерти»: 1.6—7. Svigðis geira / vágr vindlauss «бычьих копий безветренная бухта» (о чане с медом, в котором утонул Фьёльнир); 2.1—3. Ok salr bjartr / þeira Sǫkmímis / jǫtun byggðr «И палаты яркие Сёкмимира (и его людей), населенные ётунами» (о камне, который поглотил Свейгдира), 9.7—8. Sløngviþref / Sleipnis verðar, прибл. «швыряющее орудие корма Слейпнира» (о вилах).

Мастерство Тьодольва невозможно отрицать. Но право мерно ли рассматривать подобные сложные наименования, открывающие (говоря словами Хойслера) «жреческий и провидческий план языка», как скальдические кеннинги? Представляется, что мы находим в них тип наименований, во всем кеннингам противоположный.

Заметим, прежде всего, что, в отличие от кеннингов, они не опираются на продуктивные модели и, соответственно, не имеют аналогий в скальдическом языке. В словаре Финнура Йоунссона (LP) и в книге Р. Майснера [M] «кеннинги» Тьодольва выделяются особо – как принадлежащие ему новообразования. Значение некоторых из них не вполне ясно и служит предметом отдельных комментариев (ср. примеры выше). Можно было бы, правда, предположить, что мы просто не знакомы с той областью традиции, где для подобных новообразований существовали продуктивные модели. На именования «агенсов смерти» в стихах Тьодольва, однако, нельзя считать кеннингами не только потому, что для них не находится общей модели. Отличительный признак всякого скальдического кеннинга, входящий в его определение, – это условность его внутренней формы[24] и, стало быть, безотносительность ее к контексту. Напротив, наименования «агенсов смерти» актуализируются в контексте хельминга и семантически согласуются со всей его лексикой. «Гарм углей» воет и кусает свою жертву (glymjandi beit), «останки козы» (как бы ни переводить это наименование веревки) приблизились к шее князя (at halsi gekk), огонь пронзил князя насквозь своими «искрящимися стопами» (hyrjar leystum).

Скальдический кеннинг, в силу той же условности своей внутренней формы, не содержит образной характеристики референта, но лишь относит его к определенному классу (князь, корабль, море и т. д.). Не следует ли в таком случае отметить яркую образность картин, создаваемых Тьодольвом, и его умение говорить о смерти правителей на языке метафор? Представляется, однако, что отличие наименований «агенсов смерти» у Тьодольва от метафоры проходит по грани, разделяющей миф и поэзию. Метафора в качестве чисто словесного приема не содержит «никакого оттенка мысли о превращении предмета» [Виноградов 1976, 411]. Относя референт к не своему классу, она всегда подразумевает лишь частичное его уподобление объектам данного класса, выдвигающее на первый план тот или иной характерологический признак (женщина, которую назвали змеей, может обладать прекрасной походкой). В силу этого своего свойства метафора, как было замечено (см. особенно [Арутюнова 1979; 1990], принадлежит к числу предикатных по своей первичной функции слов. Можно сказать: «Ну, посмотри, какая змея», но предложение «Эта змея вошла в комнату с целой стопкой тарелок» требует предварительных разъяснений[25].

В наименованиях «агенсов смерти» еще прослеживается связь с мифологическим мышлением. Они предполагают не чисто вербальную, тропическую смену класса референта, а изменение его природы в мифологическом плане его существования. Естественно поэтому, что данные наименования выступают в хельмингах не как предикатные слова, а именно как «агенсы смерти» данного, названного по имени конунга. В наиболее типичном случае, как мы могли видеть, они занимают позицию субъекта. Сопоставляя мифологизирующие наименования с кеннингами, можно было бы заметить, что они находятся по разные стороны от метафоры: кеннинг в силу своей условности и безóбразности – это уже не метафора, тогда как мифологизирующие наименования – это еще не метафора, т. е. не художественный прием.

От мифологизирующих наименований, в которых проявляется креативная сила языка Тьодольва, следует отличать довольно многочисленные в «Перечне» перифрастические обозначения Хель. Для идентификации Хель в ее исконной и единственной функции достаточно указания на ее родственные связи: «сестра Волка и Нарви» (7.5—6), «дочь Локи» (7.11), «дочь брата Бюлейста», т. е. Локи (31.3—4), «дочь Хведрунга», т. е. опять-таки Локи (32.3). Заметим, однако, что и эти мифологические перифразы тяготеют к внутренним нечетным строкам.

Схемы данных строк определяются словоразделом. Односложное слово в конце строки неизменно аллитерирует, и в этом случае первая (неаллитерирующая) вершина ослаблена или вовсе не выделяется[26]: 2.5. þás í stein «когда в камень», 3.9. ok sá brann, 5.1. Hitt vas fyrr и т. п. Предметом нашего анализа будет, однако, уже рассмотренная выше (с. 121 сл.) схема, отмеченная стыком ударений на двусложном композите. Эта ярко отмеченная схема воспроизводится в 62,5% начальных строк хельминга. Можно предположить, что, подчеркивая внутреннюю форму сложных поэтизмов, она способствует той взаимосвязанности деталей, которая так характерна для «Перечня». Обращает на себя внимание, в частности, неоднократно воспроизводимая схема атрибутивных комплексов, дистанцирующих признак (названный в начальной строке) от его носителя (именуемого во внутренней нечетной строке): 2.5—7. þás trollkund 〈...〉 grímhildr «когда происходящая от троллей... ночная Хильд» (ведьма); 17.1—3. Ok lofsæll 〈...〉 Týs áttungr «И славный... потомок бога».