Сатира Лабрюйера связана с литературными традициями XVII века и более ранних эпох. Поиски истоков сатирического искусства Лабрюйера привели его современников к греческому философу-цинику Мениппу (начало III в. до н. э.), философско-сатирические диалоги которого стали объектом подражания писателей последующих эпох. Во Франции имя греческого философа и писателя связано с наиболее значительным произведением конца XVI века – «Менипповой сатирой». Изображая Лабрюйера под именем Мениппа, один из современников автора, Симон де Труа, пишет в своем критическом этюде: «Менипп покидает дом, чтобы изучить людей со всеми их особенностями и нарисовать их с натуры… он извлекает из смешного, как из недр земли, каждый день новые сокровища». В сатирическом произведении Лабрюйера наиболее дальнозоркие из современников почувствовали «мощную н редкую в наши дни свободу и благородную отвагу» (Банаж де Боваль), которые позволили ему нарисовать сатирические портреты вельмож, прелатов церкви, финансистов, откупщиков и высших государственных чиновников. Искусством сатирика Лабрюйер обязан, однако, не столько древнегреческим, сколько французским писателям XVII века, в первую очередь своему великому предшественнику Мольеру. Лабрюйера нельзя безоговорочно причислить к последователям Мольера, так как его философские, религиозные и даже литературные воззрения далеко не полностью соответствовали взглядам великого комедиографа.

Последователь философа-материалиста Гассенди, возглавлявшего в середине века течение французского либерализма, Мольер в полном соответствии с моральной доктриной своего учителя отождествляет естественное с разумным и нравственным. Вольнодумство Мольера, основанное на философском материализме Гассенди, позволило ему в борьбе против пороков общества, и в частности – против лицемерия и ханжества, дойти до понимания глубокого противоречия между принципом следования природе и христианским учением. Мольер великолепно знал и другую сторону в истории либерализма XVII века. В комедии «Дон-Жуан», наделив своего героя чертами французского аристократа, он показывает типичное для аристократического общества поверхностное н, по существу, искаженное понимание вольнодумия. Либерализм начинает отождествляться в этой среде с непризнанием земных и небесных авторитетов и каких бы то ни было законов морали и этики. Проблеме либерализма и характеристике вольнодумцев Лабрюйер посвящает последнюю главу своей книги – «О вольнодумцах». Учение Гассенди осталось чуждым Лабрюйеру. Будучи приверженцем картезианской философии и к тому же религиозным человеком, он не смог преодолеть философского дуализма. «Предположим, что я обязан своим существованием только силам всеобъемлющей природы, которая всегда, даже в бесконечно отдаленные времена, была такой же, какой мы видим ее сейчас. Но эта природа может быть либо только духом, и тогда она – бог, либо материей, и тогда она не способна создать мою душу, либо, наконец, соединением духа № материи, и тогда духовное начало в ней я именую богом» («О вольнодумцах», 37).

В изучении человеческой психологии, так же как и в основных вопросах философии, Лабрюйер исходит из рационалистического метода Декарта, не признавая учения Гассенди, в котором законы психики сводятся к механическому передвижению атомов. «Предположим, что все материально и мысль моя, равно как и мысли других людей, представляет собой лишь следствие особого расположения частиц материи. Кто же тогда привнес в мир мысль о вещах нематериальных?»- спрашивает Лабрюйер («О вольнодумцах», 40). На вопросы такого рода он не мог получить ответа ни в одном из философских учений XVII века во Франции. Лишь в XVIII веке энциклопедисты во главе с Дидро начинают разрабатывать учение о высокоразвитой материи и ее атрибутах. Отвергнув философский либерализм, Лабрюйер говорит лишь о тех вольнодумцах-аристократах, которые считают, что «людям известного звания, широты ума и воззрений не к лицу бесхитростная вера, свойственная ученым и простонародью» («О вольнодумцах», 5). В своей критике беспринципности и распущенности вельмож, именующих себя либертинами, Лабрюйер полностью солидаризируется с Мольером. В его нетерпимом отношении к аристократическому аморализму, в какой бы форме он ни проявлялся, звучит та же гневная нота, которая столь характерна для Мольера и которая могла появиться только у писателей с ярко выраженной третьесословной идеологией. Немногочисленные высказывания Лабрюйера о народе, то есть о положении крестьянства, о контрастах между жизнью высших и низших слоев общества и, наконец, о своем отношении к народу, чрезвычайно важны. Они дают ключ к пониманию точки зрения Лабрюйера на высшее общество, помогают раскрыть основу его творческого метода и определить место писателя в радикальном буржуазно-демократическом течении внутри классицизма.

В «Характерах» Лабрюйера нет специальной главы, посвященной народу. Композиция книги, ее деление на главы – «О житейских благах», «О столице», «О дворе», «О вельможах» и другие – полностью соответствует сатирическому содержанию произведения. В аристократической среде, при дворе, в кругах высшего чиновничества, в мире откупщиков и финансистов Лабрюйер видит средоточие наиболее страшных пороков, свойственных веку. Описанию высших кругов общества Лабрюйер и отводит центральное место в книге. Тема народа раскрывается в принципиально ином плане: Лабрюйер не описывает нравы низших слоев общества, он ставит вопрос о положении народа, о его судьбе в абсолютистском государстве. Мысль о народе присутствует везде. В сатирических портретах вельмож и священников, судей и откупщиков подчеркивается контраст между их привилегированным положением и страшной участью основной массы бесправного населения Франции. «Шампань, встав из-за стола после долгого обеда, раздувшего ему живот, и ощущая приятное опьянение от авнейского или силлерийского вина, подписывает поданную ему бумагу, которая, если никто тому не воспрепятствует, оставит без хлеба целую провинцию. Его легко извинить: способен ли понять тот, кто занят пищеварением, что люди могут где-то умирать с голоду?» («О житейских благах», 18). Иронический тон в такого рода характеристиках часто уступает место глубокому возмущению. Сатирический портрет перерастает в филиппику против тех, кто, с точки зрения Лабрюйера, должен осуществлять духовное и светское руководство народом в «разумном государстве». «Этот свежий, цветущий, пышущий здоровьем юноша- сеньор- целого аббатства и обладатель десятка других бенефиций, от которых получает сто двадцать тысяч ливров дохода. Он купается в золоте, а рядом семьям ста двадцати бедняков нечем обогреться зимой, нечем прикрыть наготу и порою даже нечего есть. Их нищета ужасна и постыдна. Какая несправедливость!» («О житейских благах», 26). В словах Лабрюйера о французском крестьянстве протест против чудовищной эксплуатации тружеников земли нашел свое наиболее открытое и сильное выражение: «Порою на полях мы видим каких-то диких животных мужского и женского пола: грязные, землисто-бледные, иссушенные солнцем, они склоняются над землей, копая и перекапывая ее с несокрушимым упорством; они наделены… членораздельной речью и, выпрямляясь, являют нашим глазам человеческий облик; это и в самом деле люди. На ночь они прячутся в логова, где утоляют голод ржаным хлебом, водой и кореньями.

Они избавляют других людей от необходимости пахать, сеять и снимать урожай и заслуживают этим право не остаться без хлеба, который посеяли» («О человеке», 128). Наряду с лучшими баснями Лафонтена, посвященными той же крестьянской теме, этот отрывок из «Характеров» прочно вошел в историю общественной мысли Франции. Через столетие после его написания ои обрел новую жизнь в период французской революции, когда он был использован как призыв к борьбе против нечеловеческих условий жизни француз’ ского крестьянства. На это описание ссылается Пушкин в своем «Путешествии из Москвы в Петербург». Пользуясь методом сравнения между людьми разных социальных положений и различных моральных качеств, Лабрюйер приходит к интересным выводам. Дурными или хорошими люди делаются не в силу своих природных задатков, а под влиянием тех условий, в которых они живут. Наряду с пороками, которые «заложены в нас от природы и усугублены привычкой, бывают и такие, которые мы приобретаем, хотя они нам не присущи» («О человеке», 15). Рационалистический тезис об извечности законов психологии уступает место изучению человеческого характера в определенной среде. В знаменитом сравнении вельмож и народа дается не индивидуальная, а чисто социальная характеристика: «Человек из народа никому не делает зла, тогда как вельможа никому не желает добра и многим способен причинить большой вред… У народа мало ума, у вельмож – души; у первого-хорошие задатки и нет лоска, у вторых-все показное и нет ничего, кроме лоска. Если меня спросят, кем Я предпочитаю быть, я, не колеблясь, отвечу: Народом» («О вельможах», 24). Заключительная часть этого пассажа очень важна для понимания идейной и художественной направленности книги. Первым из наиболее значительных моралистов XVII века Лабрюйер заявил о своем желании принадлежать к народу. Эта четкая социальная ориентация придает страстный разоблачительный характер сатире Лабрюйера на высшее общество и сближает его в большей степени с Мольером и Лафонтеном, чем с создателями моралистической прозы XVII века Паскалем и Ларошфуко.