В сатирических портретах придворных, вельмож, католических проповедников, чиновников и откупщиков Лабрюйер показывает общество в его различных аспектах. С большим мастерством снимает писатель ореол величия с дома монархов, пышность которого должна была внушать почтение народу. «Если смотреть на королевский двор с точки зрения жителей провинции, он представляет собой изумительное зрелище. Стоит познакомиться с ним – и он теряет все свое очарование, как картина, когда к ней подходишь слишком близко» («О дворе», 6). Тонкое сравнение, переходящее в метафору, делает понятной причину разочарования, которое рождается при знакомстве с придворной жизнью: «Двор похож на мраморное здание: он состоит из людей отнюдь не мягких, но отлично отшлифованных» («О дворе», 10). Двор – царство страшных пороков и холодной учтивости, он привлекает и пугает, заставляет вступать в опасную игру «жадных, неистовых в желаниях и тщеславных царедворцев» («О дворе», 22). Описывая двор, ставший центром притяжения столичной и провинциальной аристократии, Лабрюйер останавливает ¦свое внимание не столько на развращенности придворных нравов, сколько на моральной деградации высших кругов общества во главе с наиболее родовитой знатью. Лишенные своих старых феодальных привилегий, прикованные к подножию трона, французские гранды стремятся вознаградить себя ложным величием за утерю реального политического главенства в государстве. Спесь извращает психологию не только вельмож, но и аристократов, не только дворянства крови, но и привилегированной части буржуазии – дворянства мантии. Для поддержания престижа своего имени французский аристократ рискует состоянием; он готов для этой же цели пойти на любую подлость. При дворе идет страшная борьба за должности, но «человек, получивший видную должность, перестает руководствоваться разумом и здравым смыслом… сообразуясь отныне лишь со своим местом и самом» («О дворе», 51). Двор развивает низкие инстинкты, ибо наиболее тщеславные люди чувствуют себя ничтожными перед волей самодержца. «Люди согласны быть рабами в одном месте, чтобы чувствовать себя господами в другом» («О дворе», 12). С редким для писателя-рационалиста историческим чутьем Лабрюйер раскрывает те явления, в которых находит свое отражение политика абсолютной монархии и связанные с нею глубокие общественные процессы. Первым из писателей-классицистов Лабрюйер создает четкое представление о паразитизме двора, о пустоте и никчемности жизни, «которая целиком проходит в приемных залах, в дворцовых подъездах и на лестницах» («О дворе», 7). Паразитизм – явление не новое в истории французского королевского двора, его в какой-то мере сознательно культивировал Людовик XIV, заинтересованный в том, чтобы превратить феодала в царедворца. Однако именно в 80-90-е годы, то есть в период крутого поворота монархии в сторону реакции, это явление становится признаком разложения не только всех слоев французского дворянства, но и самого абсолютистского государства.

С реакционной политикой Людовика XIV связано широкое распространение ханжества при дворе, где мода на ханжество приходит на смену моде на вольномыслие. «Хотя это н противно здравому смыслу, но еще совсем недавно придворный, отличавшийся благочестием, казался смешным чудаком; мог ли он надеяться, что так скоро войдет в моду?» («О моде», 17). Лабрюйер создает различные варианты образа ханжи, широко используя характеристику ханжества в гениальной пьесе Мольера «Тартюф». Интересно, что, заимствуя многое у Мольера, Лабрюйер противопоставляет образу Тартюфа характер более тонкого в своих приемах лицемера Онуфрия (см. «О моде», 24). Это противопоставление вызвало целую дискуссию в литературе. Сент-Бев считает, что Лабрюйер в своей тонкой и умной критике образа Тартюфа не учел законов сцены, поэтому его Онуфрий не был бы понят публикой. Мишо же говорит о том, что критика Лабрюйера напоминает ему полемику миниатюриста с создателем фресок. Замечания эти интересны и справедливы. Однако нельзя забывать самого существенного для понимания позиции Лабрюйера. В 80-е и 90-е годы ханжой становится искушенный в притворстве царедворец, а «на что только не пойдет придворный, чтобы возвыситься, если ради этого он готов даже притвориться благочестивым» («О моде», 18). Лучшую из своих характеристик ложного благочестия, то есть ханжества (см. «О моде», 21), Лабрюйер заканчивает разящей сатирой на двор Людовика XIV, утерявший навеки право окружить себя вновь писателями, равными Расину и Мольеру. «Благочестивец – это такой человек, который при короле-безбожнике сразу стал бы безбожником» («О моде», 21). С исключительным вниманием, как подлинный историк нравов, анализирует Лабрюйер отношения людей в обществе. Он подчеркивает те различия, которые возникают между людьми, обладающими большим или меньшим состоянием. Деньги решают вопрос о том, наденет человек «мундир, или мантию, или рясу» («О житейских благах», 5). Знатное происхождение – залог высокого положения в обществе, и только наивный человек может надеяться, не будучи дворянином, на милость двора. Но золото приобретает силу, которая способна победить даже «длинный ряд предков». «Если финансист разоряется, придворные говорят: это выскочка, ничтожество, хам. Если он преуспевает, они просят руки его дочери» («О житейских благах», 7).

Богатство настолько меняет характер отношений в обществе, что Лабрюйер, не колеблясь, утверждает: «настоящее за богачами». Это заставляет его изучить моральное и общественное лицо разбогатевших буржуа. В результате своих наблюдений он приходит к удручающим выводам. Для того чтобы составить себе состояние, люди жертвуют всем, включая честь и совесть. Корыстолюбие буржуа порождает не менее страшные последствия, чем спесь аристократа. Оно убивает все человеческие чувства. Тех, кто любит корысть и на живу, «не назовешь ни отцами, ни гражданами, ни друзьями, ни христианами. Они, пожалуй, даже не люди. Зато у них есть деньги» («О житейских благах», 58). Богатство одних приносит разорение, нищету и бедствия другим. А между тем вместе с богатством приходят почет и общественное признание «морального превосходства» богача. В образе Сосия («О житейских благах», 15) Лабрюйер показывает типичного выскочку, который с помощью грязных махинаций добивается высокого положения: «Он купил должность и таким путем стал человеком благородным. Ему оставалось только сделаться добродетельным: звание церковного старосты совершило и это чудо». Среди разнообразных характеров богатых буржуа особенно зловещими выглядят у Лабрюйера портреты откупщиков и финансистов, обогащение которых вызывало возмущение французского народа. В их чертах нетрудно угадать прообраз Тюркаре-героя одноименной комедии Лесажа, написанной в начале XVIII века, в преддверии французского Просвещения.

Две главы – «О монархе или о государстве» и «О церковно!» красноречии» – представляют особый интерес, так как в них Лабрюйер говорит о французской абсолютной монархии и ее оплоте – католической церкви. Было бы ошибочным думать, что именно в них Лабрюйер определил свои идеалы в области политики, религии и морали. Свои воззрения на общество и человека Лабрюйер выразил во всех частях своей книги. К тому же согласно неписаному, но суровому закону века Людовика XIV эти главы не могли не содержать восхвалений монаршей мудрости. Такого рода «хвалу» мы находим у Буало и даже у Мольера, не говоря уже о второстепенных писателях второй половины XVII века. Сеит-Бев остроумно назвал эти главы «Характеров» «двумя громоотводами». Принимая все это во внимание, нельзя, однако, не видеть в них средоточия политических и религиозных идей Лабрюйера.

Будучи убежденным католиком, Лабрюйер придавал огромное- значение той роли, которую, по его мнению, католическая церковь призвана была сыграть в морально-этическом воспитании человека и общества. Однако, наблюдая всеобщую развращенность нравов, Лабрюйер приходит к убеждению, что и отцы церкви подверглись- пагубному влиянию двора и светского общества. «Христианская проповедь превратилась ныне в спектакль. Евангельское смирение, некогда одушевлявшее ее, исчезло: в наши дни проповеднику всего нужнее выразительное лицо, хорошо поставленный голос, соразмерный жест, умелый выбор слов и способность к длинным перечислениям. Никто не вдумывается в смысл слова божьего, ибо проповедь стала всего лишь забавой, азартной игрой. где одни состязаются, а другие держат пари» («О церковном красноречии», 1). Связь между моралью и религией не ставится под сомнение ни в первом, ни в последующих изданиях. Но если бы Лабрюйер продолжал видеть в религии панацею от всех общественных язв в тот период, когда он все глубже раскрывал социальные корни человеческих пороков, он, несомненно, усилил бы свою аргументацию, включил бы новые, более убедительные примеры или рассуждения. Этого не случилось. Глава «О церковном красноречии», в отличие от всех остальных глав, не претерпевает почти никаких изменений, не обогащается новыми отрывками. Не потому ли, что проблемы морали и общественной этики показались Лабрюйеру именно в этот период неизмеримо более сложными, нежели в начале его творческого пути?