В отличие от главы «О церковном красноречии», глава «О монархе или о государстве» подверглась изменениям н была значительно увеличена в последних прижизненных изданиях «Характеров». В первом издании она носила название «О монархе». Лишь в последующих изданиях Лабрюйер прибавил слова «или о государстве». Это, казалось бы, незначительное изменение в условиях деспотического правления Людовика XIV, который провозгласил: «Государство-это я», имело глубокий и не до конца еще раскрытый смысл. «Все процветает в стране, где никто не делает различия между интересами государства и государя»,- пишет Лабрюйер («О монархе или о государстве», 25). А между тем все содержание этой главы говорит о том, что Лабрюйер все глубже и глубже осознавал существенное различие между интересами государя и его подданных. Первое, в чем проявляется критика монархии, – это все растущее возмущение тем, что народ, «несущий тяжкое бремя», оказывается вынужденным не только «облегчать жребий государя», но и «приумножать благосостояние» «утопающих в роскоши вельмож» («О монархе или о государстве», 8). Вельможа, министр и фаворит – вот в чьих руках оказалась судьба народа. Но фаворит меньше всего думает о народе. Он «всегда одинок: у него нет ни Привязанностей, ни друзей-» («О монархе или о государстве», 18). «Народу выпадает великое счастье, когда монарх облекает своим доверием и назначает министрами тех, кого назначили бы сами подданные, будь это в их власти» («О монархе или о государстве», 22). Но это счастье выпадает, с точки зрения Лабрюйера, слишком редко. «Искусство входить во все подробности и с неусыпным вниманием относиться к малейшим нуждам государства составляет существенную особенность мудрого правления; по правде сказать, короли и министры в последнее время слишком пренебрегают этим искусством…» («О монархе или о государстве», 23). В последнем и наиболее значительном отрывке главы Лабрюйер пытается нарисовать идеальный образ короля. Этот образ мало похож на реальную фигуру Людовика XIV. Расхождение между идеальным и реальным ощущается здесь с особой силой. Однако Лабрюйер не видит никакого пути для улучшения правления, кроме пути самосовершенствования монарха.

Характеристика общества не исчерпывается у Лабрюйера описанием отдельных его кругов. В своем возмущение против социальной несправедливости писатель доходит до создания сатиры на освященную церковью иерархию в обществе. Особенно интересен в этом плане отрывок, в котором рассказывается о некоей стране и обычаях ее жителей («О дворе», 74), У народа этой страны есть свой бог к свой король. «Ежедневно в условленный час тамошние вельможи собираются в храме», где они ^становятся широким кругом у подножия алтаря и поворачиваются спиною к жрецу, а лицом к королю… Этот обычай следует понимать как своего рода субординацию: народ поклоняется государю, а государь – богу». Современникам не трудно было узнать в этой стране Версаль. В заключительной части этого отрывка Лабрюйер упоминает о том, что страна эта удалена на тысячу лье от моря, омывающего край ирокезов и гуронов. Эта географическая справка выглядит как невысказанное сравнение между обычаями версальцев и дикарей. В этом сатирическом отрывке нельзя не увидеть наброска, который под пером писателей XVIII века, вероятно, был бы превращен в просветительский философский роман.

Многое в творчестве Лабрюйера заставляет думать о том, насколько богатой была его книга, из которой черпали сюжеты, мысли, наблюдения, художественные приемы многие писатели XVIII века. У Лабрюйера можно найти наблюдения, напоминающие «Персидские письма» и даже «Дух законов» Монтескье. В гневной отповеди своему веку Лабрюйер, подобно Жан-Жаку Руссо, напоминает о том, что современная цивилизация изгнала понятие добродетели. Умная, разящая сатира Лабрюйера предвосхищает сатиру Дидро в «Племяннике Рамо» и заставляет говорить о нем как об одном из предшественников великого энциклопедиста. Само собой разумеется, что историческая задача великих писателей Франции XVIII века, которые «просвещали головы для приближавшейся революции»,[212]Sclex_NotesFromBrackets_0 делала их мысль более целеустремленней и стремительной в своем развитии, и было бы ошибкой искать Эльдорадо в положительной программе Лабрюйера. Подвергая критике политику абсолютной монархии и самого Людовика XIV, он возвращается к идее разумной монархии («О монархе или о государстве»). Показав духовное убожество и умственную развращенность католических проповедников, он говорит о морали, базирующейся на очищенной от скверны религии («О церковном красноречии»),

Лабрюйер был писателем своего времени. В своей книге ои превосходно выразил то, что хотел поведать грядущим поколениям. Вольтер оценил «точный, сжатый и нервный стиль» «единственного в своем жанре» произведения Лабрюйера. По мнению М.-Ж. Шенье, «„Характеры" в большей степени, нежели другие прозаические произведения XVII века, обладают одновременно тонкостью мысли, оригинальностью формы, разнообразием выражений и сатирической правдой…» Многие писатели и литературоведы XIX-XX веков говорят о Лабрюйере как о тонком стилисте, блестящем сатирике и одном из умнейших и прозорливейших людей своего времени. В России «Характеры» Лабрюйера приобрели известность уже в XVIII веке и, возможно, оказали некоторое влияние на Кантемира и Фонвизина. В XIX веке их неоднократно переводили на русский язык. Пушкин и Толстой признали высокие качества этого Памятника французской литературы XVII века.

Т. Хатисова

Я возвращаю публике свой долг: ей обязан я тем, что составляет предмет этой книги, я занимался им со всей заботой о правдивости, доступной мне и достойной его, стараясь ни в чем не погрешить против истины, и теперь, окончив свой труд, считаю справедливым отдать его читателям. Если, вглядываясь на досуге в этот портрет, сделанный с натуры, они найдут у себя недостатки, изображенные мною, пусть исправят их: это единственная цель, которую должен ставить себе каждый автор, и главная награда, о которой он смеет мечтать. Именно потому, что люди так упорствуют в своей приверженности к пороку, их с особенным упорством следует корить за это: они, возможно, стали бы еще хуже, не будь у них строгих судей и критиков – тех, что произносят проповеди и пишут книги. Проповедники и писатели не могут не радоваться рукоплесканиям, но они должны были бы сгореть со стыда, если бы своими речами и сочинениями стремились только стяжать похвалы, тем более что нет и не может быть для них награды более высокой и бесспорной, чем перемена в нравах и образе жизни их читателей и слушателей. Говорить и писать стоит только ради просвещения людей; однако пусть не угрызаются совестью те, кому случится при этом доставить публике и удовольствие, при том условии, конечно, что оно поможет ей лучше понять и усвоить полезные истины. Но если в книгу или проповедь вкрались мысли и рассуждения, не отмеченные живостью, изяществом и остротой, лишенные вдобавок здравого смысла, ясности, поучительности и недоступные человеку необразованному, о котором тоже ни в коем случае нельзя забывать, то, будь они даже введены для разнообразия, для того, чтобы дать отдых вниманию, перед тем как вновь сосредоточить его, – все равно читатель должен осудить их, а сочинитель – вычеркнуть; вот первый закон, сообразно которому следует судить мой труд. Но это еще не все: мне очень важно, чтобы читатели не упускали из виду заглавия моей книги и до последней страницы помнили, что я описываю в ней характеры и нравы, свойственные нашему веку, ибо хотя я часто черпаю примеры из жизни французского королевского двора и говорю о своих современниках, однако нельзя свести содержание моего труда к одному королевскому двору и к одной стране: это сразу сузит его, сделает менее полезным, исказит замысел, состоящий в том, чтобы изобразить людей вообще, нарушит внутреннюю логику, которая определяет не только порядок глав, но и последовательность рассуждений внутри каждой главы. Сделав эту столь существенную оговорку, из которой вытекают немаловажные следствия, я беру на себя смелость не принимать в расчет никаких обид и жалоб, никаких недоброжелательных толкований, неуместных догадок и необоснованной хулы, глупых насмешек и злонамеренных кривотолков. Читая книгу, нужно вникать в ее смысл, а прочитав, либо промолчать, либо рассказать о прочитанном. Но только о прочитанном – не больше и не меньше. Впрочем, одного разумения для этого недостаточно: нужно еще и желание. Таково условие, которое должен ставить иным читателям совестливый и взыскательный автор в качестве единственного вознаграждения за свой труд; иначе ему лучше вообще прекратить писание, если, конечно, собственным спокойствием он дорожит больше, чем служением истине и пользой, которую кто-нибудь все же извлечет из его книги. Сознаюсь, что с 1690 года и вплоть до пятого издания моего труда я колебался между стремлением добавить к нему новые характеры и тем придать ему большую полноту и завершенность и боязнью услышать упрек: «Неужели эти «Характеры» будут печататься вечно и автор не даст нам ничего нового?» Иные люди, весьма сведущие и разумные, говорили мне: «Предмет вашей книги важен, поучителен, приятен и неистощим;