— Lass uns gehen! (Пойдем!) — поманил он ее рукой, призывая следовать за ним. Путаясь в полах длинной юбки, Акулина шагнула на тропинку. Снег был хорошо утоптан. Было заметно, что здесь проходили и не раз. Женщина с ужасом разглядела след босой ноги, оставленный чуть в стороне и следы крови.

— Lass uns gehen! (Пойдем!) — прикрикнул на замешкавшуюся женщину немецкий солдат и через пару минут вывел ее к длинному узкому оврагу, кое-как забросанному землей. На его краю отчетливо виднелись следы несколько десятков ног, следы крови, комья размокшей земли. Осторожно, чтобы не оступиться, Акулина подошла поближе. Из-под тонкого слоя земли виднелись части рук, ног, белоснежное нательное белье, стояла мерзкая вонь, начинающихся разлагаться тел.

— Er ist hier! (Он тут!) — спокойно произнес Ганс, втыкая лопату в снежный сугроб рядом с краем оврага. Отошел в сторону, терпеливо закурил, посматривая на гуляющие по небу тучи, явно не собираясь помогать. Он и так сделал для этой русской все, что мог. Подставил себя перед комендантом, но и поступить иначе не имел права. Совесть бы не позволила.

Акулина все поняла без слов. Ухватила лопату и спрыгнула вниз. Земля провалилась под ногами, уперевшись во что-то твердое. Соскользнула с бугорка, обнажая чье-то лицо, на которое женщина случайно наступила. Это была молодая девушка лет восемнадцати с перекошенным ртом и открытыми глазами. Именно эти открытые, засыпанные землей глаза заставили Акулина отчаянно закричать, схватившись за голову.

— Er ist hier! (Он тут!) — повторил Ганс откуда-то сверху.

— Да…да…да… Я сейчас! — собираясь с силами, торопливо пробормотала Акулина. Боясь, что единственный человек во всем мире, согласившийся ей помочь тотчас же развернется и уедет, заметя ее слабость. — Сейчас…

Она схватила лопату и вонзила ее в землю. Острие снова уперлось во что-то твердое.

— Сейчас! — замерзший ком земли отлетел в сторону, обнажая разрезанную руку синюшного мертвеца. Этот страшный вид, сладковатый запах разложения заставили Акулину согнуться, борясь с рвотным спазмом, накатившим быстро и неожиданно. Она упала на колени. Голова закружилась. Ее вырвало прямо на землю. И еще целых пять минут она кашляла и перхала, будучи не в силах подняться.

— Сейчас…Надо не так…

Рассудок помутнел, поставив защитный блок организму. Теперь она плохо воспринимала реальность, уверенная только в том, что копать здесь нельзя. Голыми руками начала отгребать замерзшую местами черную землю в сторону, один за другим обнажая трупы расстрелянных. Стало жарко, Акулина расстегнула теплое пальто, смахнув пуховой платок, оставшись простоволосая, отбросив его в сторону.

— Сейчас…Где же ты…

Пальцы скребли ногтями по мерзлой земли, ворочая солидные комья.

— Где же ты…

Женщина совсем обезумела от ужаса и горя, но не плакала, задавшись одной единственной целью — найти убитого сверка. Напряженно работая руками, Акулина внимательно осматривала откопанные тела, ища в их искаженных смертью лицах знакомые черты. В голове билась одна единственная мысль, что она должна…Обязана это сделать.

Через пару метров ей удалось увидеть его. Глаза деда были полу прикрыты. Лицо избито. Густые усы топорщились в разные стороны от набившейся в волоса грязи.

— Ну, здравствуй… — промолвила она, теряя сознание, проваливаясь в спасительное забытье.

Все, что было потом, Акулина помнила, как в тумане. Мир стал похож на липкую вязкую паутину, из тенет которой она вырывалась на какое-то мгновение, чтобы потом снова провалиться в блаженную пустоту. Где не было никаких трупов. Мерзлой земли и ужасающего холода. Жара…Тело женщины горело каким-то диким огнем, будто она уже умерла, провалилась в ад, и черти поджаривают ее на горящем костре, но нет, в редкие минуты сознания мир оставался прежним, таким жестоким и непонятным, одиноким, каким и был.

Тряхнуло…Острая боль пронзила затылок. Именно, благодаря ей, она впервые пришла в себя. Повела вокруг помутненным взором, который вдруг уперся в спину Ганса, сидящего на козлах. Рядом пахло свежей землей. Акулина повернула голову направо и ужаснулась. Прямо ей в глаза смотрели мертвые зрачки деда Федора. Значит немцы все-таки сжалились над ней. Потерявшей сознание, загрузили в телегу и ее, и покойника. Телега качнулась, в ушах громогласным боем отзываясь цокотом копыт.

Жара…Женщина снова потеряла сознание от духоты, стягивающей ее пылающее огнем тело. Это наказание подумалось ей. За каждый проступок непременно приходит наказание…Она решилась тревожить мертвых в поисках своего свекра и теперь наказана! Но почему тогда наказание пришло в то время. Когда она еще жива? Или она уже мертва? На каком она свете? Мысли путались, обгоняли одна другую. Хотелось пить. Боже…Как же хочется пить. С мыслью о воде. Ей пришлось снова встретить черноту.

— Акулина! — на этот раз она очнулась от громкого голоса сестры. Повела воспаленными красными глазами, ища Анну. Та стояла на пороге дома Подерягиных. А рядом толкались Шурка с Колькой. Девочка испуганно хныкала, не понимая, почему дедушка лежит без движения, а мамка не обнимает ее. Колька совершенно во-взрослому хмурил брови, все больше и больше напоминая отца.

— Родные мои… — проговорила Акулина. Попыталась встать с телеги, но голова пошла вся кругом. Она покачнулась, чуть не упала, но была вовремя подхвачена Гансом.

— Родные…

— Идите в дом! — коротко приказал Анна, подталкивая своих племянников в хату. — нечего тут глазеть. Медленно подошла к телеге, рассматривая свою сестру и ее мертвого свекра.

— Нашла все же… — пробормотала она себе под нос. Рывком стянула Подерягина за руки с телеги. Окоченевшие синюшные ноги глухо клацнули о бортик.

— Помоги! Чего стоишь?! — воскликнула она Вилли, без слов понявшему ее. Фриц схватил деда Федора за ноги и потащил в хату. Там они его уложил на пол, накрыв первым попавшимся под руку одеялом. Следом Ганс вел Акулину, что-то говорившую сама себе.

— А с ней что? — кивнула Анна, окинув суровым взглядом сестру и сопровождающих ее немецких солдат. Приложила свою ладонь ко лбу и испуганно отшатнулась. Тело Акули пылало жаром мартеновской печи. Она тяжело дышала, а на лбу выступили крупные капли пота.

— Мамочка! — к ней бросилась Шурка и обхватила ее за ноги, пачкаясь о грязную, измазанную в земле юбку.

— А ну-ка, брысь на печь! — прикрикнула на детей Анна, видя краем глаза, как преодолевая робость и страх перед первой увиденной в своей жизни смертью под полог покрывало, которым был укрыт дед, заглядывает Колька.

— Мы уходим… — Ганс аккуратно положил Акулину на кровать, заботливо поправив растрепавшиеся волосы. Сказал по-немецки, но анна каким-то женским чутьем поняла, что он имел ввиду.

— Идите! — кивнула она, а потом выдавила из себя через силу:

— Спасибо за все!

Жара…Акулина простонала и затихла, потеряв сознание.

— Колька! — из-за занавески на печи выглянул племянник. — Беги к тетке Ленке, возьму с собой Шурку! Побудьте у нее, передайте, что и дед Федька, и Акулина нашлись!

Мальчонка тотчас же спрыгнул с печки и ловко начал одевать капризничающую Александру. Она не понимала. Что происходит, почему мама лежит на кровати? Почему не обняла ее, как обычно? Из-за чего дед Федька молчит и весь в земле изгваздался? Все это было слишком страшно и непонятно для детского организма. Она не хотела и не могла принять то, что называли взрослые суровой правдой, предпочитая оставаться в своем иллюзорном мире.

— Пойдем! — потянул ее за руку Колька, окинув их избу прощальным взглядом. Тетка Анька сидела за столом, обхватив голову руками. У порога лежал померший дед Федька. А мать бредила, бесконечно крутясь на кровати.

Через полчаса избу Подерягиных было не узнать. Калитка широко распахнута. Из дома веет терпким запахом ладан и плавящейся свечи. Во дворе несколько соседских мужиков пытаются выбрать подходящие доски для гроба. На крыльце сидит, тихонько подвывая, их соседка старуха Окулова. Вытирая платком красные воспаленные глаза.