— И что теперь делать? — спросила Анна у своих старших сестер, сидящих рядом с кроватью больной Акулины на стульях. Варвара и Елена прибежали сразу, как только до них добрался Николай с маленькой Шурочкой. Чуть позади них, кое-как одетый и обмытый со свечкой в сложенных на груди руках нашел свой последний покой дед Федька.

— Фельдшера надо б! — предложила Варвара, с тревогой всматриваясь в побледневшее, покрытое испариной лицо младшей сестры.

— Надо бы…Да только, где его взять-то? Немцы все в городе скрылись! Говорят, что наши скоро наступать будут. К обороне готовятся. Мой Винокуров недавно на станции был… — рассказала Елена, смачивая тряпку в холодном ведре с водой и накрывая ее лоб сестры. На секунду глаза Акулины открываются. Она что-то шепчет, но ничего не слышно. Губы отказываются подчиняться ей. Только по их слабому шевелению Анна соображает, что она просит воды.

— Воды ей надо!

— Бегом! — Елена бросается к другому ведру, щедро зачерпывая целый ковш.

— Куда! Куда! — ворчит Варвара. — Не лошадь же поишь!

Опомнившись, Елена переливает воду в металлическую кружку. Потрескавшиеся губы с благодарностью принимают питье.

— Спа… — и Акулина снова теряет сознание, будто и не было этого всплеска активности.

— Так что делать-то? — спросила, в который раз за сегодня уже, Анна.

— Больна она! Лихоманка ее бьет! — произнесла Варвара — самая старшая из сестер.

— А не дай Бог заразная… — подхватила Анна.

— Пусть дети пока у меня поживут! Им с моим Ванькой сподручнее будет перенести все это… — Елена кивнула на пол, где все еще лежал всеми забытый и одинокий мертвый дед Федор — бывший дворянин, кулак, погибший за советскую власть в войне с немцами. — Погодки они все-таки почти…

— А с Акулиной? С Акулей кто будет? — строго спросила Варвара.

— С ней буду я! — решила Анна — единственная из сестер, так и не нашедшая своего женского счастья и не вышедшая замуж. В ней не было легкости Елены, кротости Акулины, солидности и рассудительности Варвары, она была обычной женщиной, засидевшейся в девках, заботящейся о матери, много лет назад ослепшей из-за удара грозы.

— Вот и порешили… — встал со своего места Варька, проверяя, сколотили ли гроб для Подерягина их с Еленой мужья.

Когда гроб был готов, они не стали ждать положенных суток, оставляя мертвеца переночевать дома. Слишком опасно это было для всей их семьи и лежащей без сознания в жару Акулины. Вместо этого их мужья на руках отнесли гроб на кладбище, как можно скорее. В начавшихся сумерках на плохо сбитую крышку упали первые комья земли.

— Пусть земля ему будет пухом! — бросив комок глины, проговорила Варвара, отходя подальше. Один за другим соседи и сестры прощались с Подерягиным старшим. Каждая из них думала, что пока идет война, война на уничтожения целого народа, им еще ни раз придется приходить сюда и прощаться с кем-то из близких.

— Кажись все! — Федор Винокуров — муж Елены отряхнул руки и аккуратно поставил лопату рядом с чужой могилкой. Ровный коричневый холмик одиноко возвышался на заметенным снегом кладбищем.

Они двигались по полю с выключенными бортовыми огнями. Петр прижимался к танковой башне, чувствуя щекой холодную морозь, покрывающую металл. Чуть впереди сидел Прохор Зубов, который после их первой операции стал намного ближе к Подерягину, чем раньше, окончательно и бесповоротно избавишься от сомнений по поводу его благонадежности. Смерть Табакина, в которой они винили себя, объединила их, сделав если не близкими людьми, то друзьями уж точно.

Мотор мощной тридцатьчетверки призывно журчал, на каждой ухабине лязгая гусеницами. В каждом пролеске, в каждом овраге Петр узнавал знакомые с юности места. Вот они медленно перевалились через сухую балку, проехали «березку», оказались перед ериком, а от него до родного дома рукой подать. Вон чернеет его крыша на фоне таких же изб, покрытых соломой. В сердце от тоски противно защемило. Как там отец? Как Акуля? Как дети? Эти мысли постарался он от себя отогнать, уверяя себя, что перед таким серьезным боем размениваться на телячьи нежности нельзя, но раз за разом возвращался к теплу и уюту домашней горнице и аромату свежеиспеченного хлеба. Прохор заметил его состояние, весело подмигнул из-за башни:

— Ничего, Петр Федорович! — махнул он рукой ему, перекрикивая рев мотора. — Как возьмем город, так и домой сгоняете. Семью повидать — дело святое! Если бы я мог сейчас под Ленинградом оказаться, да мать… — при этих словах, от нахлынувших воспоминаний он побледнел и через силу улыбнулся. — Будет тебе увольнительная! — пообещал капитан Зубов после доставки важнейшего «языка» из немецкого тыла, перепрыгнувший через звание. Подерягину тогда тоже хотели присвоить кого-то, наградить, но в дело вмешался майор Тополь, настоявший на том, что необходимо подождать. Ведь героя наградить всегда успеется, а вот скрытую контру раздавить…Вообщем Петр и не обижался. За свои почти без малого сорок лет он свыкся с мыслью, что является сыном неугодного «врага народа» и не обращал на все придирки никакого внимания.

Громко всхрапнула лошадь. Подерягин обернулся назад, рассмотрев сумерках точеную фигуру кубанского казака из дивизии Суржикова. Одет он был в длиннополую бурку, лохматую папаху, ехал, покачиваясь в седле, весело что-то себе напевая, будто и не в бой собирался брать хорошо укрепленный вокзал, а к девчатам на прогулку. Этой бесшабашной смелости казачьей он немного завидовал.

— Чего смотришь, пехота? — заметив его взгляд, спросил казак. Был он красив собой, как и положено, чубат, с густыми длинными усами на миловидном, почти женском лице.

— Да вот гляжу на тебя и думаю…Как вот ты так можешь… В бой идем, на смерть считай, а ты знай себе, песенки напеваешь…

— Так я ж казак! — искренне удивился кавалерист.

— И что? — засомневался Подерягин. — Казака пуля не берет? Тогда я б тоже хотел казаком стать…

— Казаками не становятся, друже, ими рождаются! — пояснил всадник, подстегнув лошадку, вырвавшись от их танка чуть вперед.

— Стоп, машина! — Прохор Зубов встал возле башни, подняв руку, останавливая колонну.

— Ты чего, Прошка? — Петр вскочил на ноги, покачнувшись от резкого торможения танка.

— Пацан… — проговорил тихо капитан, направляя пистолет на неясные темную сгорбленную фигуру, стоявшую на обочине дороги во тьме. Много чего случилось с Зубовым за это время, пока они вместе служили на войне, и мало чего осталось от того наивного восемнадцатилетнего парня, пришедшего в дивизию командовать ротой сразу после командирских курсов. Загрубела на нем кожа. Окаменело сердце, превратившись в панцирь, всегда готовый к любой непредвиденной ситуации.

— Не стреляй! Ты чего? — Подерягин спрыгнул с брони, шагнул к пареньку, совсем уже окоченевшему от мороза на промозглом холодном ветру стоявшему, видать здесь, уже не один час.

— Ты кто? — спросил его Петр, тем не менее, так же наведя ствол ППШ на неизвестного.

— Венька я! Веников! То есть…Вениамин, — тут же поправился он, пытаясь унять зубы, выбивающие звучную чечетку.

— И откуда ты здесь, Вениамин? — спросил Прохор, тихо подошедший к ним совершенно незаметно.

— Меня Тарас Павлович послал вас встретить! Он говорил встретишь и проводишь в город, чтоб немцы не сразу спохватились…

— А Тарас Павлович у нас кто? — недоуменно почесал голову Зубов.

— Говоров — командир нашего партизанского отряда! — посмотрел на них, как на сумасшедших Веня, будто они, как военные должны были знать всех этих офицеров наперечет, которые занимались вот такой вот диверсионной работой в тылу врага.

— Опасно это, сынок… — заметил Петр, подергивая отросший краешек уса.

— Так, что тут у нас! — в голове колонны, где ехал танк Зубова, затормозил штабной уазик. Майор Тополь в черном неизменно плаще и фуражке с синим кантиком выскочил из трофейного «виллиса», придерживая ее, чтобы не слетела от пронизывающего ветра.