Арестованный извивался, как змея.

— Мы муж и жена.

— Не говорите глупостей, — возразил полковник. — Вы же не считаете меня дураком… Знаю я таких супругов на конспиративных квартирах. Вы были мужем и женой для дворника. Но когда вы оставались одни, она держалась на расстоянии, не подпускала вас к себе, избегала, как свойственно интеллигенткам избегать тех, кто ниже их, рабочих. С людьми своего класса она не говорила о морали, о чисто дружеских отношениях. Там были другие отношения, совсем другие…

Арестованный вышел из себя.

— Ложь! — закричал он, забыв о своей трусости.

Полковник рассмеялся. Он смеялся громко, во всю глотку.

— Не тяните меня за язык, — загадочно сказал он. — Они относятся к вам намного, намного хуже, чем вы к ним. Вы их рабы, слепо преклоняющиеся перед ними, готовые выстоять несмотря ни на какие страдания, хранить тайну во что бы то ни стало. А они отворачиваются от вас, выдают вас, потому что боятся страданий, потому что их изнеженные тела не выносят побоев… Я знаю, что вытерпел такой человек, как вы, постоянно находясь в квартире с девушкой, которую он любит, по которой сходит с ума. Притворяться мужем, но держаться поодаль, преодолевая себя, пряча страстные взгляды… Видеть со стороны любимой отвращение, скрываемое под маской морали… В то время как «святая» соратница по борьбе предается грешной любви с руководителями… Они смеялись над вами… Издевались…

— Вы не имеете права! — воскликнул арестованный.

— Возможно, но у меня есть любовные письма, найденные во время обыска среди бумаг вашей «жены». Очень интересные письма, очень…

Он открыл ящик письменного стола, вытащил какой-то лист и тут же вернул его на место.

— К сожалению, я пока не могу познакомить вас с интересными подробностями жизни этой дамы, а также многих других ваших идолов. Еще слишком рано. Может быть, когда-нибудь, при случае. И тогда мне будет легче вас убедить… К тому же наш сегодняшний разговор был сугубо личным, а не служебным. В заключение призываю вас подумать над моими словами.

Арестованный сидел с низко опущенной головой. Коницкий продолжал тоном преданного отца, который вынужден наказывать своего сына.

— Помните, что тому, кто стоит перед открытой дверью, нет необходимости прошибать лбом стену, — тихо увещевал свою жертву полковник. — Отделите вашу борьбу за кусок хлеба от стремления сложить голову за пустые интеллигентские интересы. Тогда нам не придется вести войну друг против друга.

— Но вы же нас бьете, вы стреляете в наши демонстрации!

— Это потому, что вы позволяете интеллигентам вас обманывать, — объяснил полковник Коницкий.

Арестованный хотел сказать что-то еще, но Коницкий остановил его.

— Было очень приятно познакомиться, — свернул беседу полковник. — Надеюсь, мы еще увидимся. Всего доброго, спокойной ночи…

Жандармы отвели арестованного в очень чистую и удобную камеру. Они принесли ему поесть, но узник не прикоснулся к еде. Он не мог есть и не мог сомкнуть глаз даже на минуту.

Рассуждения полковника на политические темы буравили его мозг, как черви, язвили сильнее, чем намеки на личную жизнь.

Неужели товарищи и впрямь выдали его? — напряженно думал он. Если нет, то откуда полковнику известны мельчайшие детали его жизни? Все правда, все именно так и было. Как же он узнал?..

Арестант уткнулся головой в набитую соломой тюремную подушку и горько проплакал всю ночь.

Лодзь оживилась.

Война на Дальнем Востоке закончилась. Большая Россия снова распахнула двери перед купцами, комиссионерами и коммивояжерами. Заказов поступало много, и фабрики работали спешно, в две смены.

Забастовки прекратились. В городах и селах по всей Российской империи теперь было много демобилизованных солдат. Вместо японских язычников они били революционеров, врагов царя. Власть была отобрана у полиции и передана военным комендантам, как на фронте. В русских городах полиция собирала проституток, пьяниц, бродяг, бежавших из тюрьмы преступников в устроенных для них чайных, где висели парадные портреты императора и императрицы, а приставы, полицейские агенты и попы именем Божьим призывали уголовников и оборванцев бить жидов, революционеров и забастовщиков. Длиннобородые священники в длинных одеяниях и с распятиями в руках, черные монахини с горящими восковыми свечами, толстые рестораторы, рыночные торговки, переодетые жандармы, уличные девки, калеки, сумасшедшие, люмпены маршировали по улицам, распевали церковные песнопения и гимны, надрывали глотки, грабили, калечили и убивали в еврейских кварталах.

В Литве и Белоруссии вооруженные солдаты нападали на евреев и присоединялись к грабителям во время погромов; сопротивление еврейской самообороны подавлялось. В польские города привозили бородатых кацапов на железнодорожные работы и настраивали их против евреев, врагов церкви и государя-батюшки. Тюрьмы были полны рабочих, арестованных за участие в забастовках и революционной борьбе. По причине нехватки мест арестантов сажали в казармы, даже в гарнизонные церкви. Военные трибуналы работали быстро, впопыхах. По ночам в тюремных дворах строили виселицы. В каждом пассажирском поезде были зарешеченные вагоны, битком набитые высылаемыми в далекую Сибирь.

В городах и местечках евреи постились, пытаясь предотвратить погромы, читали покаянные молитвы, жертвовали деньги на поддержание вдов и сирот. Вместо ахдусников бимы в синагогах снова заняли магиды и раввины. Они призывали вернуться на Божьи пути, молиться, соблюдать заповеди, быть покорными царю земному и его законам. Отцы опять держали детей в узде. Время от времени ахдусники еще давали о себе знать: развешивали на стенах прокламации, а то и выходили на улицу с красным знаменем. Но повести за собой людей им удавалось редко. Революционно настроенная молодежь из состоятельных семей отбросила детские фантазии, в которые по горячности слишком уж погрузилась в предыдущие годы. Одни вернулись в университеты, готовиться к карьере. Другие удачно женились, занялись коммерцией, открыли фабрики, мастерские. Девушки искали женихов или же крутили свободную любовь с бывшими революционерами, гуляли, пили. Многие бежали за границу, в Америку, Аргентину. Революционные вожди уехали в Швейцарию, где вели жаркие теоретические споры в студенческих комнатушках. Некоторые остались в тюрьмах, в Сибири.

Лодзь снова работала, гнала на всех парах. Россия требовала товаров, скупала их, компенсируя простои в неспокойные времена. Лодзинские фабриканты часто устраивали балы для военных властей города, проигрывали офицерам деньги, платили большое недельное жалованье хозяину города генералу Куницыну. Они подарили ему и карету, дорогую, с лошадьми, чтобы он держал город в строгости, не допускал забастовок и беспорядков. Рабочие боялись пикнуть. Сидели тише воды, ниже травы. Лодзь снова гуляла в кафешантанах, играла в карты, пила и наслаждалась жизнью.

Макс Ашкенази преуспел. Дела у него шли прекрасно. Он добился своего.

Его брат Якуб боролся за Диночку, давал ей деньги, нанимал адвокатов, делал все возможное и невозможное, чтобы не допустить развода, но проиграл. Упрямством Макс всегда был сильнее его. Если он на что-то нацеливался, то стоял до конца. Он готов был пробить головой стену, лишь бы получить желаемое. Якуб, в свою очередь, быстро загорался, хватался за дело с пылом, но, вспыхнув, так же быстро остывал и не хотел воевать дальше. Гораздо больше войн ему нравилась красивая и приятная жизнь. Достижение цели, преодоление препятствий на пути к ней не слишком его увлекали. Он не любил побеждать кого-то, мстить. Но как моль, которая не торопится и маленькими кусочками съедает самую крепкую вещь, его брат, Макс Ашкенази, кусал, грыз, атаковал, сживал со свету и не успокаивался, покуда противник не уставал и не сдавался.

Он по сто раз отправлял служек звать жену на суд Торы, подсылал людей, выдвигал новых адвокатов, велел управляющему домом Шлоймеле Кнастеру подстраивать разные пакости, пока Диночке это не надоело, пока ей не осточертела такая жизнь и не захотелось покончить со всем этим. Ее родители тоже опустили крылья. Они не отличались особой воинственностью, эти Алтеры. Никто бы не назвал их борцами. Им надоело жить за счет Якуба, но долги окружали их со всех сторон. Игнац то и дело слал из-за границы письма с просьбами о деньгах. Его абсолютно не интересовало, что творится дома. Пусть там творится что угодно, лишь бы чеки приходили к нему как можно чаще, в противном случае он угрожал покончить жизнь самоубийством. И Диночка устала. Она больше не могла тащить на своих женских плечах этот груз и согласилась на развод.