С тяжелым сердцем Макс Ашкенази выплатил жене целых сто тысяч рублей наличными. Это было много, во много раз больше, чем она когда-то принесла ему приданого. Сто тысяч — это сумма. За такие деньги можно было бы купить большой пакет акций. Но он должен был ими пожертвовать ради своего великого плана. Сама вдова Марголис из Харькова велела ему выплатить их. За эти сто тысяч он добился развода, как еврейского, так и гражданского, и взял с жены подпись, что она не имеет больше претензий к своему бывшему мужу, Симхе-Мееру (Максу) Ашкенази. С опущенными головами стояли они, муж и жена, в раввинском суде, где их множество раз переспросили, действительно ли они хотят расстаться, и множество раз заставили повторить «да».

— Боже мой, когда уже это кончится? — сказала Диночка матери. — Я больше не могу.

— Развод — не мелочь, — сделал ей замечание раввин. — Так велит наша святая Тора.

Диночка вышла на улицу, не удостоив взглядом человека, с которым прожила жизнь. Она упала в закрытых дрожках на шею матери и зашлась в рыданиях.

— За что мне такая жизнь? — всхлипывала она. — Такая несчастная жизнь! За какие грехи, мама?

Прива утешала ее.

— Доченька, ты еще выйдешь замуж, у тебя еще будет счастье. С таким-то состоянием, не сглазить бы. И ты еще красива, как на картинке. Ты цветешь как роза, доченька…

— Не говори этого! — просила Диночка. — Не мучай меня!..

А вот Макс Ашкенази смотрел на свою бывшую жену. С побледневшим лицом, с печальными голубыми глазами, в темной одежде, гордая, чужая, стройная, она казалась такой красивой, соблазнительной и недоступной. Он вспомнил вдову Марголис, крупную, широкоплечую, угловатую немолодую женщину с мужскими ухватками и басовитым голосом, от которого бросает в дрожь. Он почувствовал укол в сердце, когда Диночка вышла из комнаты и скрылась из глаз. Внутри возникла пустота, словно он выпустил из рук дорогую вещь, уронил ее в глубокую пропасть, и руки вдруг стали лишними. Но, как обычно, он сумел справиться с собой. Он представил миллионы, которые принесет ему харьковская вдова, ее огромные деньги, за которые можно купить море акций. Это помогло забыть о пустоте.

С высоко поднятой головой, на цыпочках, как всегда, когда ему хотелось придать себе куражу, он вышел из раввинского суда и уселся в ожидавшую его карету. В тот же день скоростным поездом он отправился в Харьков к вдове Марголис с разводным письмом в кармане.

Лодзь знала, что говорит, предсказывая недолгую любовь между Янкой, дочерью фабриканта Флидербойма, и Якубом Ашкенази.

Говорили, что этот роман продлится от поста Эсфири до Пурима. Так оно и было. Сумасшедшая дочь Флидербойма влюблялась в красивых мужчин так же быстро, как охладевала к ним. Однако Якуб остался жить во дворце, в директорской квартире при фабрике. Янка сохранила с ним дружеские отношения. Они по-прежнему называли друг друга на «ты», но больше она с ним в карете по улицам Лодзи не разъезжала. Она увлеклась тенором, итальянцем, выступавшим в Варшавской опере. Ей вдруг очень захотелось развивать свой голос, который у нее когда-то был, и она пригласила тенора к себе в качестве преподавателя. И теперь, вместо Якуба Ашкенази, она каталась с этим смуглокожим итальянцем и прижималась к нему на глазах у всех, как может только безумная.

А Якуб Ашкенази разъезжал галопом с дочерью брата Гертрудой.

Она, эта бойкая Гертруда, больше не делала секрета из своей любви к дяде. После развода родителей она стала самостоятельной и даже не спрашивала мнения матери. Она сидела рядом с Якубом веселая и счастливая, качая всеми локонами, кудряшками и колечками своей красивой медно-рыжей головки. Она отбирала у дяди вожжи, как в те времена, когда была ребенком, и смеялась голоском-колокольчиком, и смотрела прямо в горящие черные глаза Якуба, в глубине которых пробегали голубые огоньки.

— Кубуш, — говорила она, — поцелуй меня покрепче.

Дедушка Алтер взялся искать для внучки женихов. Он вместе с Привой уже присмотрел для дочери очень приличного мужчину, торговца и вдовца. Правда, Диночка не допускала даже мысли о сватовстве, слова не давала сказать на эту тему, говоря, что она уж как-нибудь проживет отведенные ей годы одна. Но родители верили, что ее удастся переубедить. Они хотели дожить до счастья дочери после той несчастной жизни, которую они ей устроили. Вот только дочь Диночки, Гертруда… Пока она не выйдет замуж, о сватовстве матери не может быть и речи, и реб Хаим Алтер все время обсуждал со сватами достойные партии для внучки. Прива смеялась над мужем.

— Ты, верно, думаешь, что сейчас прежние времена. Нет, Хаим, партии, которые ты находишь, не подходят Гертруде. Я уж как-нибудь подыщу ей современного парня. С десятью тысячами рублей ей можно даже доктора найти…

Но Гертруда не желала слышать ни о дедушкиных купцах, ни о бабушкиных врачах.

— Не хочу, не надо, — смеялась она и затыкала уши своими маленькими пальчиками.

— В чем дело, у тебя уже кто-то есть? — допытывалась бабушка Прива. — Любовь, а, проказница?

— Любовь, еще какая любовь! — со смехом отвечала девушка и принималась кружить бабушку по комнате в танце.

Энергичная, как и ее отец, неудержимый в достижении цели, жизнерадостная, жадная до развлечений и наслаждений, как все Алтеры, Гертруда не довольствовалась одними родственными нежностями дяди Якуба. Он был для нее не только родственником, но и мужчиной — красивым, сильным, веселым, из черных глаз, из смуглой кожи, из здорового и мощного тела которого лучилась сама жизнь. Еще в отрочестве, в тринадцать лет, сидя у него на коленях, она любила в нем не столько дядю, сколько мужчину. Чем старше она становилась, тем сильнее липла к Якубу. С тех пор как он развелся, она говорила с ним открыто. Она перестала называть его по-семейному дядей и звала просто по имени, причем в уменьшительной форме. Кубуш — называла она его вместо Якуб. Она прижималась к нему, садилась к нему на колени, навивала на пальцы его бороду и поедала его взглядом.

— Целуй меня сильнее, крепче, съешь меня! — умоляла она его в пылу страсти.

Дядя Якуб боялся этой девушки.

Он тоже испытывал к ней больше чем родственную любовь. Он видел в ней Диночку, ее мать. Единственное, что отличало ее от матери, был рот. Губы девушки были не такими нежными и красивыми, как у матери. Они были толстоватыми, чрезмерно красными и немного вывернутыми. Между ними виднелись крепкие белые и довольно хищные зубки. Этот сильный, жадный рот выдавал силу и упорство, унаследованные Гертрудой от отца.

Казалось, ее пухлые, вывернутые губы всегда готовы к поцелуям, к страстным поцелуям. Мужчины сразу обращали внимание на эти губы, взгляда от них не могли оторвать. Дядя Якуб боялся сам себя, когда эта девушка своими зрелыми, женскими поцелуями искала его губы под усами.

— Гертруда, хватит! — гнал он ее со своих колен. — Ты уже взрослая, не притворяйся дурочкой…

Но девушка не отставала.

— Да, я не маленькая девочка, — сердито говорила она. — И я знаю, что ты меня любишь…

Дядя Якуб пытался смеяться над ней, свести все к шутке, но это еще больше распаляло Гертруду.

— Не смейся, говори со мной, как с женщиной! — топала она ногами со злостью и пробудившейся женской обидой.

Дядя Якуб вздрогнул. В глазах Гертруды горели зрелые голубые огоньки. Он в таких делах разбирался. Он понял, что шутками тут не поможешь. Перед ним стояла женщина, взрослая, влюбленная, деспотичная и в то же время рабски покорная. Он увидел, что дело принимает серьезный оборот, и испугался. Правда, он был свободен, как от жены, давшей ему развод, так и от дочери Флидербойма, променявшей его на тенора. Но он страшился маленькой Гертруды. Ему было неловко перед Диночкой. Как его ни тянуло к девушке, он старался отдалиться от нее, избегал ее, отталкивал. Но Гертруда не отступала.

Зрелая, могучая, полная радости и сил, она не пыталась, как некогда ее мать, погрузиться в книжки, жить чужими жизнями. В отличие от подруг, она не разменивала свои чувства на платонические влюбленности во всяких оперных певцов и театральных героев-любовников. Она излучала силу и желание. Ее юная жизнь кричала в ней голубым блеском глаз, горячей медью волос, ее вывернутыми, красными и толстыми губами, всем ее гибким и созревшим девичьим телом. Она жаждала любви, мужчины. Желания ее были мощными, цельными, необузданными, и она не стыдилась их. Она открыто говорила о них дяде.