Ничего страшного, Конецпольские, которые являлись сюзеренами этих земель, имели определенные планы в отношении своего самого младшего отпрыска и моей сестры Татьяны.

Наш отец в приданое ей земли не определил, но выделил сто тысяч серебром, что сделало ее привлекательной невестой даже для дальних европейских магнатов. Не знаю, как она сама к этому всему относилась, но лично мне данная ситуация была на руку, и никуда от меня Собакевич не денется.

Сегодня наступил наконец десятый день отпуска, и с самого утра на моем дворе было столпотворение. Если бы заранее знал, чем окончится мое напутствие отпускников, выбирал бы другие формулировки. А говорил тогда так:

– Если кому-то не нравится ходить на корабле по морям-океанам и смотреть мир, должен привести ко мне замену не менее двух человек. Если кто-то из рядовых хочет стать сержантом, значит, свое отделение должен сформировать сам. И девчонок не забудьте, пусть их с сопровождением отправляют сюда, в Соколец, здесь их пан Иван ожидать будет. Там, где мы станем жить, только чернокожий и краснокожий народ. На вкус и цвет товарища нет, но учтите, самые работящие девчонки – это наши, беленькие. В общем, те тоже ничего, но борщ готовить не умеют. Да, не забудьте подобрать всех бродячих сирот, даже самых маленьких.

Наши казачки очень легки на подъем. Уговаривать сбегать за хабаром или поклониться достойной службой за бесплатное пожизненное пользование ланом земли не надо. Вот и получилось, что отправил на побывку семьдесят два человека, а во двор усадьбы и на поляну за огородами набилось пятьсот восемьдесят молодых да наглых, но женатых, обвенчавшихся буквально за три дня. И это еще не все. По самым приблизительным подсчетам в ручейках, которые сейчас стекались к Сокольцу, шло еще около сотни казаков, которые сопровождали жен, сестер, а также меньших братьев. Сколько всего будет людей, даже не знал, но тысячи на полторы рассчитывал.

Здесь, в окрестностях Гнежина, никого не агитировал, но побывало у меня на дворе до десятка разных расспросителей. С каждым из них переговорил обстоятельно, глядишь, ручеек молодежи и отсюда отправится.

Тащить за собой такой кагал, словно на войну, было бы неправильно, да и отступать от ранее намеченного плана не хотелось. Поэтому нужно было принимать какое-то решение.

– Петро, Данко, – позвал ребят, которые бросили в бадью веники и уже собирались выскочить из парилки.

– Да, сир.

– Не тянитесь и не трясите причиндалами, садитесь рядом. Завтра утром выступаем. Со мной отправляется пятьдесят восемь кирасир, два пулеметных расчета, три минометных, хозяйство Сорокопуда, доктор и плюс дополнительно семь ездовых. Мальчишек нужно будет заменить. То есть по сравнению с первоначальным планом количество увеличится на семь человек. Данко, кирасир возьмешь под свою руку и при необходимости будешь на острие атаки. Но без моих команд никакой самодеятельности, а пулеметы и артиллерию тоже возьму на себя.

– А я? – недоуменно спросил Лигачев.

– А ты берешь наш десяток из обозного сопровождения, собираешь весь этот шумный, недисциплинированный кагал и формируешь более-менее управляемое подразделение. Назначишь шестерых временных сотников, утвердишь десятников и с рассветом отправишься в Соколец.

Воистину, в Украине на булаву гетмана есть в каждом хуторе по два-три претендента. Не стоит удивляться абсолютной раздробленности и взаимной неприязни партий единой политической и идеологической направленности в той будущей жизни Украины двадцать первого века. Так и здесь получилось. Дай только казакам возможность самостоятельно определить и выделить из своей среды властных функционеров, получится пшик, если не подерутся, то разругаются точно. Пришлось к вечеру самому выезжать за город на выгон, где собралась вся моя банда, и все назначения проводить собственным решением. Однако очень хорошо, что приехал, у людей было много вопросов, отвечая на которые чуть не охрип. И, по-моему, всяческое их любопытство было удовлетворено полностью.

А рано утром мы попрощались, лейтенант Лигачев повел на юг, считай, целый казачий полк. Черкеса к нему назначил главным обозным, выделил ему три тысячи талеров и наказал вручить по пять сотен каждому из атаманов, в селах которых мы прошлый раз останавливались. Пять сотен татарских лошадок, на которых к нам прискакали казачки, так же приговорили продать, а на новых землях заводить только испанские да арабские породы. Из вырученных денег наказал две тысячи серебра передать пану куренному атаману, а также купить по две дюжины возов муки, разного зерна и соли.

Как и ранее договаривались, я со своим отрядом и, надеюсь, немаленьким обозом возвращаться в Соколец не буду. Написал Ивану записку, пусть сразу же выступает со всеми людьми на Хаджибей. А мне предстоит прорываться в Дикие земли, но уже через территорию Речи Посполитой.

По этой дороге чуть больше двух лет назад мы с отцом, дедом и десятком ближних казаков возвращались домой, в Каширы. За это время, казалось бы, ничего не изменилось: все тот же пыльный шлях, те же деревья по обочинам, разве что немного подросли. Встречные торговцы и крестьяне нашей процессии почтительно кланялись, а проезжавшие мимо казаки выкрикивали веселые приветствия. Некоторые попутчики, в том числе два казака из моих родных Кашир, составили нам компанию и поведали самые последние новости.

Слухи о моем неожиданном появлении в Украине с богатым и представительным сопровождением долетели даже в эти места еще неделю назад. Пани Анна (мачеха) и сестра Танюшка, когда мы исчезли, все глаза выплакали, особенно когда пан Иван Заремба донес слух обо мне и обо всем, что случилось. Поверили, что вернусь, когда из полона стали возвращаться выкупленные казаки, но пани Анна в трауре ходила по сегодняшний день. А сейчас они узнали, что молодой хозяин уже в Украине, и ожидали с нетерпением.

– А еще, – сказал старый седоусый казак дядька Павло, – был я третьего дня в Чернышах, так там о тебе, пан Михайло, только и разговору, заедешь к пану сотнику по пути домой или нет. Говорят, его домашние уже глаза выглядели, особенно самая малая, хе-хе, ждет тебя.

– Как ты думаешь, дядька Павло, имею я право порушить слово покойного отца родного или нет?

– Сын достойного родителя такого права не имеет.

– То-то и оно. Сейчас мы завернем в гости к пану Чернышевскому, а ты передай моим, что буду через три дня. И пусть к свадьбе готовятся.

Вскоре мы распрощались с попутчиками, но на повороте к Чернышам увидели новых двух соглядатаев, которые спешно подтягивали подпруги лошадей. Сначала оба направились к нам, затем, наверное, опознали меня, один из них развернулся и с места в карьер погнал свою лохматую «татарочку» в сторону села.

– Здрав будь, пан Михайло, здравии будьте, братья-товарищи. – Казак снял островерхую баранью шапку и, поклонившись, взмахнул оселедцем.

– И тебе здравствовать, пан Мыкита, – узнал молодого казака. – А то кто поскакал?

– А то Васька, брат мий, побежал упредить пана сотника, что вы завернули.

– Да как это мы могли не завернуть? Здесь невеста моя живет, или что-то не так?

– Так-то оно так, – почесал он затылок. – Да прошло больше двух лет…

– Что ты мелешь, Мыкита? Или, может быть, панночка меня уже не ждет?

– Ой! Ждет! Еще как ждет!

Расстояние от шляха в шесть верст лошади неспешным шагом одолели за какой-то час, и мы вступили на центральную улицу. Эта часть села была вся казацкой. За тын высыпали старые и молодые казаки, тетки и молодицы. Встречали нас доброжелательно, говорили приветливые слова, парубки смотрели на бойцов с завистью, а многие девчонки – с надеждой. Малые пацаны, размахивая деревянными саблями, бежали рядом, взбивая сапожками пыль, и кричали что-то несуразное. Особенно много народу собралось у широко распахнутых ворот усадьбы пана сотника.

На большом, высоком крыльце еще издали заметил хозяев, пана Степана и пани Марию Чернышевских. Рядом стоял их сын Иван, воин тоже знатный, его супруга Варвара с грудничком на руках и какие-то две молоденькие, стройные, симпатичные казачки, которые могли сорвать глаза любого живого мужчины. Обе были одеты в красиво вышитые разноцветными крестиками и свастиками[36] сорочки, корсетки и запаски[37]. На ногах черненькой были обуты красные сапожки, а светленькой – зеленые. Длинные косы обеих заплетены четверным батожком вместе с желтыми, белыми и синими лентами. А их украшения – мониста, сережки и перстни – были совсем даже не из кораллов, а сияли гранями настоящих драгоценных камней.