Только что-то моей миленькой, конопатенькой «лягушонки» не видно. А она мне так часто снилась…

Голова нашей колонны остановилась у ворот, а я заехал на широкий двор и спешился. Тут же подбежал казачок и выхватил из рук поводья, а моя берберийка по узаконенной привычке, оголив огромные зубы, вознамерилась немедленно его цапнуть. Но я был начеку.

– Но-но, Чайка! – легонько хлопнул по широко раздутым ноздрям. Затем снял с головы хвостатый шлем, прижал его к кирасе левой рукой, сделал шаг вперед, перекрестился и поклонился хозяевам: – Здравствуйте, тато! Здравствуйте, мамо! Нет у меня больше родителей, ими отныне прошу стать вас.

Как они среагировали, не заметил, ибо с крыльца сорвался и налетел на меня чернявый «вихрь»:

– Мишка-а-а! Это ты?! – Девчонка повисла на шее, чуть не задушила и стала осыпать поцелуями. – Как мы ждали тебя! Целых восемьсот дней!

– Танька. Танюшка! А ты как здесь оказалась? – Сестричка с самого детства носила европейские наряды, даже с пани Анной несколько раз ездила в Краков заказывать и шить, поэтому-то я ее и не узнал.

– А я знала! Я знала, что прежде, чем отправиться домой, ты сюда приедешь! Я уже здесь третий день, у-у-у-у, – зарыдала она, брызнув слезами.

– И-и-и-и, – рядом со мной, укрыв кулачками лицо, стояла и взахлеб плакала вторая, светленькая девчонка.

– Таня, – толкнул ее, – а это кто?

– Кто-кто, – она оглянулась и шмыгнула носом, – Любка!

– Это какая Любка? – с удивлением уставился на светленькую зеленоглазку с черными бровями-разлетайками и пушистыми ресницами, которые, правда, сейчас слиплись сосульками от слез. Это была совсем не та маленькая, нахальная и приставучая пиявка, которая от меня всегда чего-то требовала и при этом повторяла: «Ты мой зених». И не та, которую я потихоньку мутузил, давал подзатыльники, толкал в бок и трескал по попе. И снилась мне совсем другая девочка. Сейчас это была вполне сформировавшаяся юная девушка с тонкой, стройной фигурой, но со всеми необходимыми округлостями и выпуклостями в нужных местах. Оказалось, что лягушка обыкновенная превратилась в царевну.

– Любка, а где твои веснушки? – Она опустила на грудь кулачки, улыбнулась сквозь слезы и пожала плечами. Я ее аккуратно взял за талию, притянул к себе и поцеловал во влажные глаза. – Любушка, выходи за меня замуж, я из тебя сделаю царицу.

– Господи! – тихо сказала и уткнулась лбом в мою стальную черненую кирасу. – Я слышала о слове «счастье». Но только теперь знаю, что это такое.

– Кхе-кхе! – громко кашлянул пан сотник.

– Батько! Мамо! Благословите! – Я при всем народе упал на колени и потянул за собой Любку.

Затем мы целовали образы Спасителя и Матери Божьей, вязали с Любкой друг другу рушники (будущая теща сунула один в руки Татьяне, а та передала мне). Несмотря на недоумение и утверждение родителей о необходимости каких-то многодневных церемоний, затребовал свадьбу немедленно. Без смотрин, сговора и «спотыкания» невесты обошлись, а сватовство, как сказал будущий тесть, у нас состоялось почти шестнадцать лет назад. Но от выкупа за невесту никуда не делись, приказал пуд серебра высыпать казачьим семьям на расстеленную на площади скатерть, а пуд отправил к более стеснительной, но более многочисленной части селян – на крестьянский околоток. Обычно выкупные деньги являли собой мелкие медные гроши, но сейчас люди получили по полновесному серебряному талеру, а то и по два. Пусть помнят князя и его княжеский выкуп.

Батька Степан сразу же подсуетился и отправил в мою Каширскую ставку казачка с известием о свадьбе и скором прибытии свадебного поезда. Венчаться решили у меня дома, да и в церковь Любке заходить нельзя было еще несколько дней, чисто по женским делам.

Обоз мы упрятали в усадьбе под охраной, всех прочих моих бойцов расхватали и растащили по хатам местные казаки, ну и мы вечером за семейным столом говорили долго и много. Конечно, об обстоятельствах, при которых меня можно воспринять как сумасшедшего, умолчал, но обо всех мытарствах, начиная с того злополучного дня, когда погибли мои родные и близкие, рассказал. Поведал о своем материальном состоянии, возможностях, делах и планах, чем вызвал немалое удивление всех присутствующих.

Решением покинуть родовые земли и отправляться за море строить новое княжество старики были огорчены, особенно теща, но было видно, с каким уважением на меня смотрят и тесть, и шурин. К концу вечера решил сгладить неприятный поворот в общении и приступил к подаркам. Вытащил золотые украшения с драгоценными камнями, которые Ицхак доработал для меня и моей будущей супруги, и решил разделить на всех. Тесть и шурин получили по перстню, теща и невестка – сережки, сестричка получила один из гарнитуров – рубиновые колье, перстень и сережки, ну а моя милая – изумруды.

Веселье началось чуть ли не с самого утра. Загудело все село. За три свадебных дня из хозяйства пана сотника были изъяты и съедены две дюжины свиней и десяток молодых упитанных бычков, были вытащены из подвалов и выпиты вся горилка, вино и пиво. Даже мне, подначиваемому шутками бывалых казаков, довелось влить в себя добрую кварту, правда, обратно выскочило целое ведро.

На третий день гуляющая молодежь, злая на упившихся музыкантов-бездельников, одному из них на голову надела бубен, а второму в зад засунула дудку. Ну и между собой подрались, конечно, разве свадьбы без этого бывают?

– Ой! Больно ка-а-ак, словно тупым ножом порезалась…

– Все-все, моя милая, – скомкал низ простыни, сам вытерся и устроил ее Любке между ног, затем стер ей ладонью испарину на лбу и стал целовать глаза, губы и грудь. – Больше никогда тебе не сделаю больно.

– А боль уже проходит, – прерывисто прошептала она через некоторое время. – А тот томный клубок внизу живота остался. Мне стыдно признаться, Мишка, но в душе опять чего-то такое делается, даже дышать трудно.

– Все! – Сам был на взводе, с нерастраченной энергией, поэтому резко вскочил с постели. – Нам нужно два дня от этой забавы воздержаться.

– Почему два дня?

– Сама же говоришь, что словно ножом порезалась. Там рана, моя хорошая, и она должна зажить. Хочу, чтобы ты осталась крепкой и здоровой на всю жизнь. А это дело мы с тобой еще наверстаем знаешь сколько раз?

– Сколько?

– Пять тысяч раз!

– У-у, как много!

– Ну три с половиной, но не меньше. А теперь давай-ка успокоимся, – взял с подставки коротконогий столик с запеченным гусем, караваем теплого хлеба и графином красного вина и водрузил на кровать. Затем подложил Любке под спину огромную пуховую подушку, сам сел напротив, сложив ноги по-турецки, и разлил вино в бокалы.

– Милый, родной! Это такое большое счастье, быть рядом с тем, кого любишь. Я тебя люблю!

Люблю! – раздался певучий звон горного хрусталя.

Обвенчали нас вчера в церкви Каширского монастыря. Его настоятель, отец Афанасий, службу правил при огромном скоплении народа и в храме, и на площади. А перед этим, как только прибыл свадебный поезд, мы с ним долго общались. Это фактический и настоящий друг нашей семьи, двоюродный брат отца и мой дядька, поэтому рассказал ему почти все, за исключением сведений о наложенном на душу и мозги сознании потомка, прожившего жизнь и погибшего в далеком будущем, двадцать первом веке от Рождества Христова. Но о получении во сне некоторых знаний, способствующих развитию науки и техники, особенно средств, позволяющих более быстрые и качественные возможности лишения жизни себе подобных, рассказал.

Для меня, Михаила, это минутное беспамятство, прерванное обеспокоенным Луисом, и было как сон, поэтому не обманул я отца Афанасия.

Выслушав мои планы, дядька назвал их богоугодными и обещал оказывать всяческую помощь. По крайней мере монахи и священнослужители, которые понесут дикарям истинное Слово Божье, будут ожидать меня в Константинополе. Да и выразил надежду, что в отношении канонического перевода Священных Писаний на понятный для прихожан язык Его Божественное Всесвятейшество Вселенский Патриарх возражать не будет. То, что мой феномен его заинтересовал и он мне безоговорочно поверил, мне стало ясно на следующий день после венчания, ибо отец Афанасий в сопровождении дюжины боевых монасей отправился в дальний путь.