Ладони девушки защищали великоватые для неё, явно оставшиеся от покойного барона железные рыцарские перчатки. А в руках красавица несла нечто. Нечто вроде чуть больше человеческой головы шара слегка дымчатого стекла – а внутри живым мотыльком бился огонёк. И несла это молодая баронесса так бережно, осторожно и сосредоточенно, что перед нею безропотно расступились железные шеренги солдат.

Путь закончился у возвышения, на котором с высоты малого трона на это зрелище со смутным беспокойством взирал Император. Отвесив лёгкий намёк на трудноисполнимый в таком положении реверанс, юная баронесса подняла вверх серьёзные глаза.

– Доброго утра, Ваше Величество.

– И вам здоровья, прелестная баронесса, – нехотя ответил повелитель. – Что это за чудо вы нам принесли?

Взгляд Лаки потемнел на миг.

– Это всего лишь язычок Первородного Огня, Ваше Величество. Между нами говоря, опаснейший артефакт – по сравнением с этим огненное дыхание драконов всего лишь детский лепет.

Она в нетерпении топнула босой ногой.

– Ведь воля Вашего Величества должна быть исполнена? Если и это не испепелит чернокнижника, то уж и не знаю… – после этих её слов мать схватилась за сердце.

От взгляда принца Яна хотелось завыть раненной волчицей – и удрать подальше, хоть бы и за океан, в неведомые земли. Но он сдержался, лишь до белизны в костяшках стиснул рукоять бросающей бешеные сполохи шпаги, почуявшей столь близкое соседство и конкуренцию.

– И как этим пользоваться?

Юная баронесса взглянула с лёгкой укоризной, затем отвела взор и указала чуть в сторону.

– А вон, ваше высочество, послы из Царства Света сидят. Святые отцы хорошо осведомлены, как устраивать аутодафе…

* * *

Вспышка ярчайшего, никогда не виданного света заставило стыдливо потускнеть солнце. А когда люди проморгались, судорожно вглядываясь на место эшафота слезящимися глазами с нестерпимо пляшущим в них зайчиками – то оказалось, что нечестивое сооружение, груда политых священным маслом дров и даже пара зазевавшихся подпалачиков в грубых холщовых рясах попросту испарились, выгорели дотла. Но самое главное, что в лужице расплавленного, потрескивающего и пышущего жаром камня не стоял улыбающийся чернокнижник. Лишь ошейник из препятствующего магии сплава быстро оплывал малиново светящейся лужицей…

* * *

Император хмурился, словно от зубной боли. Отвернулся от высокого стрельчатого окна, за которым догорал закат этого странного и поучительного дня.

– Не знаю, как вам, баронесса – а мне страшно.

Юная Лаки дерзко взглянула в глаза.

– А мне ничуть, Ваше Величество. Барон не станет мне делать гадости с того света. Уж он знает, за что… – она прикусила заслуживающую куда более ласкового обращения губку и промолчала. Вздохнула глубоко, и покачала головой – лишь на ещё чуть припухлую подетски щёку скатилась слезинка.

– Моего гнева вы, стало быть, не боитесь? – взгляд Императора лучился чем угодно, но только не лаской и не любовью к ближним. – Шутки в сторону, баронесса – я хочу знать причину вашего столь неординарного поступка. Иначе…

То, о чём промолчал Император, было куда яснее слов. Молодая девушка потупилась, некоторое время словно с интересом рассматривая пыльные пальчики босых ног, столь неуместные на тёмном ковре малого Императорского кабинета – а затем выразительно обвела взглядом отчуждённо молчащих людей.

– Наедине, Ваше Величество.

Впрочем, старшая баронесса всё же настояла на своём праве матери – и в конце дочь согласилась на двоих. И поскольку остальных, даже хватающуюся за кинжал донью Эстреллу, уже вынесло за двери бесшумным вихрем, юная леди глубоко вдохнула, словно набираясь решимости прыгнуть в ледяную воду.

– Это была месть.

– Подробнее, – потребовал Император со страшным в гневе ликом.

И девица, гордо задрав носик и прожигая едва не насквозь исполненным достоинства и ехидства взглядом, разъяснила.

– Не так давно мы вместе с бароном разбирались в одном подвале со стигийским наследством… – мать и старый Император почти одновременно кивнули, и воодушевлённая тем, что слова всётаки слетают с похолодевших от решимости губ, дочь продолжила.

– Знаете… за таким мужем и я была бы спокойной, и из нищеты бы удалось вылезти. Забыли, маменька – баронат наш давно заложен и перезаложен? Я почти в открытую предлагала ему себя… а он, подлец, не повёлся. Так что, Ваше Величество, это была месть отвергнутой и оскорблённой женщины…

И уже уходя, бесшумно шлёпая по толстому ковру босыми ногами, девушка бросила через плечо.

– Если вы считаете это не причиной и даже не поводом – можете уничтожить меня, Ваше Величество. Вы ведь высший судия в этой стране…

Этой ночью Эстрелле не спалось. Не оттого, что над Эрдалом разразилась страшная в своём неистовстве буря. Не оттого, что сердце ныло и истекало кровью. И не от того, что в порыве сдержать крик отчаяния она до рубцов искусала плечо супруга, с хриплым изнеможением стискивая на бархатном тепле кожи зубки и не позволяя излиться на весь мир бабскому, как она иной раз выражалась, вою.

А вот просто не спалось – и всё.

Когда на кровать родителей вскарабкалась удравшая из детской маленькая Алисия, на четвереньках храбро перелезла через маму и угнездилась меж нею и папой, лишь тогда мать смогла чуть отвлечься – самую малость.

Но вскоре её подбросило в ночи словно пружиной.

Малышка засовалась, завозилась и села. Затем ручонка Алисии достала изза выреза детской ночнушки мерцающее в свете молний кольцо прозрачного зеленоватого камня, обретающееся на кожаном шнурочке. И громовым шёпотом маленькая принцесса сообщила страшную детскую тайну:

– Маам! Дядька колдун сказал – пусть побудет у меня, пока он не вернётся! Можно? Ну маам!

Танцующее пламя

Глава 1 ЧЕРНОКНИЖНИК

Маленький неяркий огонек, с трудом разгонявший подступающую темноту, вдруг моргнул и начал потихоньку гаснуть. Света от него и так едва хватало, чтобы лизнуть покрытые плесенью стены тюремной камеры, по которым коегде сочились источающие зловоние струйки. Каменный мешок размером три на четыре шага, казалось, начал надвигаться и сдавливать со всех сторон.

Человек, неподвижно сидевший на лежанке из неоструганных досок, пошевелился. Его короткого взгляда хватило, чтобы магический светильник вновь засиял ровным, не дающим жара пламенем и переплыл поближе, зависнув над левым плечом. Человек – а это был именно он, не гном, не эльф и даже не леани – роста был среднего и скроен ладно. Его легко можно было принять за десятника, а то и сотника Императорского войска. Походил он и на обедневшего рыцаря или разорившегося барона своей не новой, но и не потрепанной крепкой полувоеннойполупоходной одеждой и короткими сапожками из темной мягкой кожи. Украшений на нем не было, если не считать кольца на правой руке, целиком выточенного из какогото прозрачного зеленого камня, и серебряной застежки на плаще, небрежно расстеленном на лежанке. Оно и понятно: если кого в холодную посадили, то от всего лишнего избавляют сразу. Стражники на этот счет ох какие понятливые.

Вот только плащ с застежкой… Знающего человечка или Имперского советника осмотр только этих вещей заставил бы призадуматься. Да и было о чем. Серебряные искусно покрытые изумрудной эмалью, гномьей работы застежки для плащей в форме древесного листа носили только солдаты и офицеры особого Имперского полка, в официальных бумагах именуемого Железным легионом.

Во время последней войны, тяжелой и хаотичной, но закончившейся год назад убедительной победой, полк бросали в самое пекло под удары закованных в броню рыцарей. Не раз бывало, что из боя выходила едва ли половина, изрубленная и окровавленная, но никогда легион не отступал и никому не отдавал позиции. Тесно сдвинув черные железные щиты размером с дверь шкафа и ощетинившись в три ряда длинными, перевитыми железной же лентой копьями, легионеры повергали в грязь и тяжелую конницу мятежных баронов, и орды кочевников, и даже знаменитую пехоту орков. В самые тяжелые минуты, когда казалось, что все – оборона зашаталась и сейчас рухнет, как подмытая водой плотина, они стояли и держали строй, утирая с лиц то ли едкий пот, то ли соленую кровь. Четко отдавались команды, уставшие и поредевшие десятки отходили назад, а на их место становились другие, успевшие за короткие минуты отдыха перевести дух и поправить доспехи. В походной кузнице бородатые гномы, истекая потом, на скорую руку чинили изрубленные щиты, исковерканные шлемы и затупившиеся копейные навершия. Целители под своими матерчатыми навесами неутомимо латали изуродованную плоть и, быстро осмотрев результат, вновь отправляли солдат в строй. Иногда – в обоз для дальнейшего лечения. Случалось, что они накрывали белой материей останки, в которых с трудом можно было распознать воина, и, тяжело вздохнув, подавали знак отнести в сторонку. Отдыхающие бойцы снимали шлемы. Сами собой стихали ругательства, и только усталые взгляды провожали товарища. Командир же, стоявший на холмике возле плетущих сеть заклинаний магов, лишь на миг ^[5]стискивал зубы в бессильной ярости, а потом вновь продолжал отдавать приказы подбегающим и тут же отбегающим запыленным сотникам.