Пока он благоденствовал, мы умирали изо дня в день. Пока его служанка нежилась в этой самой ванне, мы захлёбывались грязью и кровью. И этот момент разве не самый подходящий для того, чтобы поставить, наконец, всё на свои места? Подлецы и лицемеры должны быть несчастнее людей чести, это в рамках справедливости.

— Ты внушаешь мне собственные мысли? — предположила я, прислоняясь затылком к бортику ванны.

— Всего лишь пытаюсь читать твои.

— Ну и как? Получается?

Ранди выпустил дым в потолок.

— Когда-то ты говорила, что ненавидишь его сильнее Митча. Но Митч мёртв, а эта скотина — там внизу, зализывает раны.

— Моя мама…

— Ничего не случилось бы, если бы он вас там не бросил! Никогда бы не подумал, что именно мне придётся тебе об этом напоминать. Чёрт возьми, Пэм, что он успел наговорить тебе?

— Ничего. Я просто вспомнила, что во всех передрягах, в которые они попадали, зачинщиком был полубрат.

— Ты что, шутишь?

— Прошу, не думай, что я на его стороне. Ничего не изменилось, просто… — Я закрыла лицо руками, сползая ниже, прикасаясь своими коленями к его коленям. — Если вся жестокость, на которую я способна, уже будет отдана комиссару, то что останется полубрату? Ведь именно Свен виноват в том, что случилось с нами.

Вероятнее всего, нарушая клятву Родине, Дагер оставался верен клятве, которую ещё будучи сопливым ребёнком дал своему другу. Поэтому истинные мотивы их предательства я могла узнать только у Свена.

— Что бы ты сделал со своим братом, предай он тебя? — удручённая его молчанием спросила я.

— Откуда мне знать? У меня нет и не было никого кроме тебя.

— Тогда, что бы ты сделал, если бы уличил в неверности меня? — Не убирая рук от лица, я следила за Ранди через щель между пальцами.

Его рука дрогнула, роняя пепел сигареты в воду.

— У меня не настолько богатая фантазия.

— Убил бы?

— Не знаю, — обронил Атомный, глубоко-глубоко затянувшись.

— Но захотел бы убить?

— Не знаю.

— А если бы с тех пор прошло шесть лет? Если бы ты всё это время меня не видел и не знал, жива ли я? Ты был бы счастлив меня встретить, потому что я всё-таки жива или потому что у тебя появился шанс отомстить?

— Не знаю, — повторил он в который раз, но без раздражения. — Зато я знаю, что какой-то там брат не мог бы рассчитывать на снисхождение с моей стороны.

— А я, значит, могла бы?

Он пожал плечами. Не потому что затруднялся ответить, а потому что вообще перестал понимать, что происходит. Разве в нашем положении нельзя обсудить вопросы поважнее? Например, что нам теперь делать? Вне армии, без командира Голдфри, который ранее направлял каждый наш шаг, в чужой стране. Ни оружия, ни друзей, ни закона — не осталось ничего, что было бы полностью, от и до на нашей стороне.

— И как бы я могла это снисхождение заслужить?

Неужели гипотетические проблемы важнее реальных? Ранди смотрел на дверь, намереваясь решить сначала реальные. Ведь мы мечтали именно об этом моменте, когда лежали — избитые, голодные и беспомощные — в комнате, присвоенной комендантом Хизелем. Нам выпала такая возможность, и не воспользоваться ей — грешно.

Я убрала ладони от лица и медленно потянулась к крану, чувствуя на себе чужой взгляд.

— Тебе легко быть безжалостным. — Выключив воду, я подобралась к Ранди и обвила его шею руками. — Но что если я начну умолять тебя о пощаде и вспоминать былое? Приплету наше родство. Скажу, что нас воспитывала одна мать, и если не меня, то её ты пожалеть обязан. Что я люблю тебя больше жизни и всё, что я делала, я делала для тебя.

— Это… не оправдание, — прохрипел Ранди, отшвыривая окурок. Он понял цель этого спектакля и теперь был, в самом деле, зол на меня.

— А если бы я перешла к оправданиям?

— Не играй со мной.

— Хотя ты прав, к чёрту оправдания. Я могла бы просто… — Я прижалась ухом к его груди, закрывая глаза. Прислушиваясь. — Могла бы просто напомнить, для кого бьётся это сердце. А потом сделать вот так. — Я чувствовала пульсацию под губами. В стародавние времена принцессы жаловали рыцарям целомудренные поцелуи, так же и я хотела наградить это чуткое, верное и послушное любому моему желанию сердце. — Или так? — Как некогда он отмечал поцелуями мои шрамы, так теперь я напоминала ему их расположение. У ключицы, справа. На плече. У шеи, неглубокий, тонкий, его можно очертить языком. — Ты бы оттолкнул меня?

Судя по тому, как он обвил меня здоровой рукой, прижав к себе, ответ отрицательный.

— Я бы сказала: давай всё начнём сначала. Ты ведь хочешь этого? Дай мне ещё один шанс, пожалуйста.

— А я бы сказал: чёрт возьми, нет, — прорычал Атомный, сопротивляясь из последних сил.

— С чистого листа, Ранди, — упорствовала я, осторожно беря его разбитую руку в свою. — Как будто ничего не было. Ты снова мог бы тайком подсматривать, как я переодеваюсь, а я бы делала вид, что не замечаю тебя. Ты мог бы во сне "случайно" задеть мою грудь. Робко, невесомо, так, что я не должна не только проснуться, но даже заметить этого. Вот так. — Его пальцы осторожно коснулись соска. — Ты мог бы снова впервые поцеловать меня. Как в тот раз, помнишь? На том поле, после того как зарезал Митча. — Когда он потянулся к моим губам, я повлекла его руку вниз по своему животу, и это оказало на него неожиданное действие. Атомный остолбенел. — Или, может, ты хочешь снова прикоснуться ко мне там?

Что-то во всём этом было такое, что лишало его разума, хотя после стольких лет не должно бы. Однако моё тело ещё не было до конца им изучено, и эта несправедливость выводила его из себя. Теперь на пути долгожданного познания стояла только вода. Он просунул руку между моих бёдер и одновременно с тем больно поцеловал меня. Так же, как тогда, после убийства Митча. В ответ я осторожно сжала его запястье, чувствуя, как пальцы скользят по складочкам, почти проникая внутрь. Я выдохнула: "горячо", а он в ответ поцеловал меня так, что стало запредельно жарко. Я простонала: "так… странно. Там, в самом низу", а он уточнил: "когда я делаю так?". Я едва слышно напомнила: "я же просила тебя не утруждать ничем эту руку", а он предложил: "тогда почему бы тебе не помочь мне?". Я сказала "мне страшно", а он попросил: "кончи, пожалуйста, Пэм".

Я закрыла глаза, раскаиваясь в своём необдуманном поведении. Об аллегории уже никто из нас не вспоминал. Да даже о том, где мы находимся.

— Не могу. Не трогай. Хватит. Пожалуйста.

— Кого мне нужно убить, чтобы увидеть это?

— Ч-что?

— Твоё лицо, когда ты кончаешь. Я уже устал представлять. Закусишь ли ты губу, сдерживая стон? Или позволишь мне его услышать? Ты запрокинешь голову и подашься мне навстречу? Или в последний момент захочешь отстраниться и закрыть лицо руками? — Его левая ладонь оказалась на моей щеке, большой палец скользнул по нижней губе. — Я не верю, что ты можешь быть ещё красивее, Пэм. Покажи мне.

Казалось бы, столь невинному желанию ничто не должно было помешать. Если бы он ещё пару раз задел нужную точку, он бы увидел то самое выражение лица, которое так просил продемонстрировать. Если бы я чуть подалась вперёд и решила пососать палец, дразнящий мои губы, кончила бы здесь не только я.

В дверь постучали, но дожидаться ответа не стали. Холод облепил моё мокрое тело, но ещё до того, как Вильма шагнула в комнату, я сидела от Ранди далеко настолько, насколько это позволяла ванна.

Вода билась о бортики, выливаясь через край. Служанка мельком глянула на нас, после чего кинула на тумбу с раковиной чистые полотенца и сменную одежду.

— В этом доме не курят, — бросила она на выходе, хотя хотела придраться совсем к другому. Много к чему, на самом деле, но имела право только к этому.

— Кажется, я знаю, кого мне нужно убить, — пробормотал Ранди, сжимая правую руку в кулак и поднося её к губам.

Тишина и чрезмерная мягкость подушек мешали мне заснуть. Ранди же (хотя ему постелили в отдельной комнате) предпочёл спать в кресле, не раздеваясь. Это было обусловлено привычкой и никак не связано со мной. Война приучила Атомного всегда быть наготове, поэтому ещё долго время он будет спать в одежде и с оружием.