Дагер задумчиво уставился на телефон, который приземлился на ковёр

— Я испытываю к этой стойкой, прекрасной женщине безграничное чувство уважения…

— Ну да.

— …но, очевидно, масштаб этого чувства тобой чрезмерно преувеличен.

— Потому что "чрезмерно уважать" изнасилованных женщин ты не способен?

— Потому что, чёрт возьми, — прорычал он, приближаясь, — она — мать моего лучшего друга и мой идеал! А я…

— Продажная сволочь, — подсказала я, через мгновение добавив: — И Самый-Лучший-Друг-На-Свете.

— Пэм…

— Для полубрата, конечно, ведь, оказывается, он недалеко от тебя ушёл. Или наоборот? Кто за кем шёл? — Он смотрел на меня с немым укором, как старый учитель на разбаловавшегося ученика. — Забудь. Меня только до сих пор мучит вопрос, почему в тот раз именно ты прыгнул в реку, а не он. И теперь почему именно ты пришёл за нами? А как же Свен? Что он сейчас делает? Чем он занят? Расскажи мне. Почему сюда звонят совершенно чужие люди? Почему он до сих пор не приехал? Почему не послал телеграммы?

Похоже, эти вопросы он предпочёл бы избежать любой ценой.

— У него сейчас довольно… сложная ситуация, — ответил комиссар, поднимая телефон и ставя его на угол, подальше от меня.

— Сложнее, чем у тебя?

— Он, несомненно, приехал бы, вот только… — Гарри отошёл к граммофону, убирая иглу с уже давно отыгравшей пластинки. Неоправданно долго он смотрел на женщину, изображённую на конверте. — Его жена сейчас на последнем месяце. Должна вот-вот родить. Если он узнает, что я нашёл вас, то бросит всё и примчится сюда. А её сейчас никак оставлять нельзя. Понимаешь?

Спустив ноги со стола, я накрыла ладонями уши. Это не было выражением ужаса и несогласия, а лишь попыткой удержать мысль внутри. Такую простую, короткую мысль, которая переполнила мою голову, сердце, всё тело от пяток до затылка.

Я должна была возмутиться: "так ты до сих пор не сказал ему, что я жива?", но лишь пролепетала:

— Повтори-ка. Он… женат?

— Да, — голос Дагера звучал хрипло, даже немощно, хотя подобные новости преподносятся со смехом, песнями, фейерверками. — Да, уже довольно давно.

— Сколько?

— Шесть лет.

— Тут что-то… не сходится, — пробормотала я, совершая в уме нехитрые арифметические вычисления. — Если он женат уже шесть лет, значит он… он же где-то с ней познакомился, да? До войны.

— На третьем курсе, во время учений на границе.

— Они знакомы уже десять лет?! — Я никак не могла поверить, что мы говорим про полубрата. Муж? Отец? Это он-то? — Она ирдамка? И ты… всё это время знал?

— Кое-что, — признался Гарри. — Я держал рот на замке, потому что от меня всё равно ничего не зависело. Да, иногда Свен прислушивается к моим советам, но это был не тот случай. Я знаю, что они пытались расстаться. Ты даже не представляешь сколько раз. Но буквально за несколько месяцев до нападения на Сай-Офру Свен узнал, что Ева беременна их первенцем. Просто подумай над тем, какой выбор перед ним встал.

И я невольно задумалась, слушая продолжение печальной повести вполуха. Дагер зачем-то помянул отца этой Евы. Что он, мол, тоже военный, большая шишка. Такой брак — это, разумеется, пятно на его репутации. Он категорически не хотел выдавать свою дочь за чужака, да к тому же без пяти минут врага. Но полубрат поклялся, что готов на всё. Даже если потребуется отречься от семьи и родины, он сделает это. Свена завербовали в разведку, он стал ирдамским шпионом и зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. Исполнительный, отчаянный, верный. О его заслугах, чрезвычайно поспособствовавших первым военным успехам Ирд-Ама, докладывали самому вождю. Постановочная же смерть стала для него вторым рождением: он получил новую фамилию, работу, высокую должность, покровительство верхов и любимую жену.

— Возможно, ты ненавидела бы меня чуть меньше, сдай я твоего брата властям, когда у меня была такая возможность, — заключил Дагер. — Его бы его расстреляли, а на вашу семью навсегда легла тень его позора. Но зато это было бы по чести, по справедливости.

Мне не хватало воздуха. Я встала, опираясь на стол, потому что ноги (как и во все знаковые моменты моей жизни, подразумевающие непомерное волнение) бойкотировали моё желание покинуть комнату быстро и гордо.

— Ты видел её? — прошептала я, направляясь к выходу, целясь в дверной проём.

— Да. Конечно. Само собой.

Мой вопрос его немало озадачил. Разве его осведомлённость была так уж удивительна? Это я — одна со Свеном кровь и плоть — не знала ни черта и могла бы не узнать никогда, а он был сопричастен этой тайне с самого начала.

— Ну и как? — Он всё ещё не понимал, к чему я клоню. — Она стоит того, чтобы ради неё отвернуться от собственной матери? Про себя я промолчу.

— Пэм…

— Я никогда не считала себя особенной, но, в то же время, и не настолько ничтожной, чтобы от меня мог запросто отречься единоутробный брат. Поэтому я и спрашиваю, она стоит этого?

Конечно, это было не совсем правильно: требовать у Дагера ответ, который мог дать мне лишь Свен.

— Любовь никогда не подчинялась законам логики, ты ведь понимаешь…

— Заткнись. Ты думаешь, что раз я женщина, то поддержу его? "Ох, он поставил любовь на первое место, как благородно и романтично". Влюблённые друг в друга враги, какая драма! Это всё красиво только снаружи! — Я хотела кричать, но из горла выползал лишь несогласный хрип, похожий на хныканье. — А как же моя любовь? А как же любовь его матери? Они что, ничего не стоят? Знаешь ли ты, что перед тем, как нас разлучили, она заставила меня поклясться в любви к нему? Она отрезала мне волосы, прощалась со мной, но думала только о нём. Всегда только о нём. Потому что она верила, что любовь спасает и лечит! И на свете не было никого в тот момент, кто любил бы его сильнее, чем мы! А он вытер ноги об эту любовь! Поэтому нет, чёрт тебя дери, я не понимаю!

Я догадалась, что Дагер собирается обнять меня, когда он небрежно кинул пластинку к остальным и направился в мою сторону. Возможно, он хотел сделать это ещё тогда, в камере дознания, после того как освободил меня от кандалов. Его руки дрожали в тот раз. Они дрожали и теперь. А мне меньше всего хотелось, чтобы дрожащие руки сильного мужчины обнимали меня в такой опасный момент. Это бы окончательно сломало меня.

Я нырнула в коридор, добираясь по стенке до ближайшей комнаты, которой оказалась ванная.

— Ты прав! — крикнула я, запираясь. — Не вздумай ему ничего говорить! Жива я или нет, какая разница? Пусть теперь заботиться о своей новой семье, которую он отстоял такой ценой! Зачем возвращаться к прошлому, когда у него такое настоящее? Зачем ему кто-то вроде меня, ведь его жена, готова спорить…

Я заткнулась, поняв, что святая ненависть стала похожа на постыдную ревность. Достав из кармана орден, который всегда носила при себе, я едва удержалась от желания спустить его в унитаз. Вместо этого я изо всех сил сжала его в отмеченной сигаретными ожогами руке, облегчённо крича.

— Пэм, открой! — За дверью метался Дагер. — Что с тобой?

— Ничего, — сказала я, разжимая окровавленную ладонь. — Мыло в глаза попало.

Открывшаяся так нежданно правда, казалось, сломала мне позвоночник: я, придавленная её весом, пролежала пластом весь следующий день.

Полубрат женился на ирдамке, на этой вертлявой, сладкоголосой Еве Кокс. У них вот-вот должен родиться второй ребёнок. Слава богу, мама сошла с ума и не осознаёт масштабы катастрофы.

В дверь неоднократно стучали и, хотя она не была заперта, комиссар долго не решался её открыть.

— Пэм.

Дагер подошёл к вопросу налаживания наших отношений очень серьёзно, поэтому сначала дал смириться с мыслью, что нам придётся жить бок о бок, потом уже позволил привыкнуть к своим вещам, и только теперь — к себе самому. Поначалу это напоминало укрощение. Теперь — приручение, чтобы было намного опаснее. Всё-таки первое подразумевало подневольное подчинение, а второе — появление симпатий и привязанности.