Сифонофор понял, что проиграл тактическую часть боя и погиб, когда в спину ударило три пули подряд, причём одна пробила мышечные ткани и вошла во внутреннюю полость. Тело аннелидоида пронзила боль. Пять пар глазок позволяли видеть всё вокруг одновременно. Сифонофор оценил, как удачно встали человек и мутант — под таким углом, чтобы не перестрелять друг друга и ему не дать сжечь одного из них. Над их пистолетами мерцали жёлтые прямоугольники. Пиявка не знала, что это режим прицельной стрельбы, но догадывалась, чего они хотят. Червь встал боком к ним, сжавшись и закрыв баллоны согнутой рукой, в которую тут же вонзилась пуля.

Они думают, что поймали его и теперь запросто потушат, как какой-то жалкий костерок! Ни они, ни кто другой не понимали, что такое огонь. Бандиты видели в пламени жалкого слугу, пожарные — неразумного врага. Сектанты поклонялись огню, но сотворили из него себе глупого идола, так похожего на них самих. Огонь не был ни рабом, ни богом. Это был лишь процесс, но волшебный процесс, лучше любого другого позволяющий понять саму жизнь. Жизнь — есть угасание. А перед тем, яркая вспышка! Вытянув и загнув палец, Сифонофор повернул флажок второго редуктора.

Фигура червя, похожая на вытянутый треугольник с загнутым кончиком, распрямилась. Из похожего на снежинку прибора на чёрной груди начали с шипением вылезать тонкие огненные струи. Они становились всё сильнее, разрастались в различных направлениях, как будто лепестки распускающегося инфернального цветка. Пламя извивалось и клубилось, казалось, поджигатель был полностью им охвачен. Песчаную площадку автобазы омывали волны тепловой энергии. Жар был такой сильный, что офицеры, инстинктивно закрывая лица в масках ладонями, начали пятиться назад. И тут клубы огня начали закручиваться к центру, в голубое небо поднялся широкий пламенный вихрь. Фар на миг увидел чёрную закопченную фигуру каким-то чудом ещё живого червя. А в следующую секунду, обречённый поджигатель повернулся в сторону стоящего ближе к нему Хамида. Перед ним крутился смертельный гудящий смерч. У лейтенанта был лишь несколько секунд, чтобы спастись. Отпрыгнув назад, он упал на спину и выстрелил.

Сифонофор испытывал боль такую страшную, что мозг престал её чувствовать. Практически сразу высохли и престали видеть глаза, кожа, привыкшая к влажной среде, сморщилась и обугливалась. Но он стоял из последних сил, стараясь принести огню последнюю жертву, унести с собой одного из тех, кто прервал его упоение разрушительной красотой. Потом был хлопок. И его последние тлеющие ощущения навсегда угасли.

В момент взрыва Абдельджаффар упал на землю, закрыв чешуйчатыми руками голову. Разорванное в обгорелые лоскуты тело пиявки упало недалеко от него. Страх смерти, главная движущая сила любого живого существа, помог Солтанову сделать один безошибочный выстрел. Фар поднялся. Он весь был пыльный и грязный. Его чешуя, казалось, по-прежнему ощущала жар. Он подошёл к изуродованному трупу. Некоторые мышцы аннелидоида всё ещё конвульсивно сокращались, с мерзким хрустом покрывающей их бурой корки. Ящер опрометчиво глубоко вдохнул. Его качнуло от смеси мерзкого запаха, источаемого пиявкой, с едкими ароматами возносящегося к утреннему солнцу дыма. Хамид всё ещё лежал на спине, трясущимися руками продолжая целиться в то место, где несколько мгновений назад бушевало пламя. Поскальзываясь на выпавших из поджигателя органах, Ящер подошёл к нему, помог подняться и снять маску. Лицо Солтанова было бледным и покрытым холодным липким потом. Вытаращив свои большие глаза, он присел на корточки, обхватил руками узоры на выстриженном затылке и несколько раз глубоко и шумно вздохнул. Фар снял свой гермокапюшон, прицепил маску обратно на пояс, внимательно глядя на пережившего свой первый бой Хамида.

— Всё, давай, бери себя в руки, — велел он, похлопав молодого коллегу по плечу. — Сейчас пожарные подъедут, нечего им видеть смятение в наших доблестных рядах.

Лейтенант встал, тряхнул головой, резко выдохнул. Только теперь он почувствовал, что обжёг руки. Стараясь придать голосу как можно большую твёрдость, стажёр спросил:

— Всегда так?..

— Страшно-то? — не дал договорить ему Арафаилов. — Да. Каждый раз, когда идёшь в бой всегда боишься. Только со временем понимаешь, что как бы не боялся — всё равно идешь. Так на самом деле и должно быть. Я не буду тебе объяснять, как опасно поддаваться панике, ты это и сам понимаешь. Но ещё страшней полностью подавить собственный страх. Новички гибнут не так часто, старые заслуженные сотрудники — ещё реже. Основная масса потерь — это ещё молодые, но опытные бойцы, которые внушили себе, что всё уже видели и через всё прошли. Бесстрашие ослепляет, оно совершенно в нашей работе не нужно. А вот осознавать опасность, но продолжать идти ей навстречу — это настоящая храбрость и есть.

Через какое-то время пустынная автобаза ожила. Подъехало ещё два пожарных расчёта, роботы отправились дотушивать пламя и разбирать сгоревшие строения. Солтанова усадили на приступок белого медицинского броневика. Лисица в белом глянцевом халате, осторожно сняв с лейтенанта форменную жилетку, покрывала заживляющим ожоги спреем покрасневшую кожу его рук. Арафаилов с майором Леаль задумчиво стояли возле лежащих на утрамбованном песке обгорелых останков аннелидоида с утонувшим в пламени внутренним миром. В чёрных глазах броненосца можно было прочесть едва различимую жалость.

— Я никогда не смогу этого понять, — произнёс Абдельджаффар. — Как направляемое инстинктами примитивное существо, должное заботиться лишь о собственном выживании, могло заставить себя сделать этот самоубийственный шаг? Огненный смерч, в котором червь готов был сгореть заживо, предназначался не нам, а вашей части. Это существо знало, что не выживет, когда достигнет своей цели, но с непреодолимым упорством шло к ней. Так что же давало ему такую силу воли? Как можно жить во имя собственных чудовищных убеждений и умереть за бред существующий лишь в твоей голове?

— Это было не существо, — вздохнула брандмейстер. — Это был огонь, который я не удержала в руках. А с ним нельзя обращать небрежно. В особенности с тем, что горит в чужих душах. Каждый из живущих, каким бы примитивным и глупым он ни казался, стремиться к собственному пониманию тепла и света. А оно у всех разное и у некоторых принимает самые что ни на есть извращённые формы. Сифонофор с таким исступлением искала его, что была готова испепелить всё вокруг. — Уперев могучие шерстяные руки в пояс, броненосец устремила взор на пылающий в небе шар. — Есть такой древний миф о сыне бога солнца. Однажды он взялся управлять огненной колесницей своего отца, но не сумел её удержать…

— Я знаю, его звали Фаэтон, — уточнил Ящер. — Он так стремился к свету, что воспламенил полмира и сгорел сам.

Невысокая воробьиха в шароварах шафранового цвета и широкополой синей рубахе с узорами загнутых индийских огурцов, пересчитывала кассу своего магазинчика с предметами восточной экзотики. Среди прилавков с различными сортами китайского чая, курительных смесей и побрякушек с иероглифами суетились два её проворных птенца в таких же сине-шафрановых одёжках. Один подметал пол, другой протирал прилавки и украшающие уютное помещение статуэтки многоруких индийских богов и пузатых будд. Оторвавшись от маленькой голограммы над кассой, орнитоид мельком взглянула в окошко, и чуть было не вскрикнула от испуга. В большом окне, вместо вёсёлой суеты солнечной улицы она увидела тёмно-синее чудовище, прижавшееся к стеклу. Грузное тело существа прикрывал грязный коричневый плащ, внизу массивной головы с широко расставленными чёрными глазками, окружёнными кольцами запойных мешков, покачивался загнутый хобот. Фу, всего лишь какой-то неухоженный слон! Какое облегчение! Воробьиха вернулась к своим подсчётам, но замерший за окном мутант не уходил. В витрине стояла чёрная с позолотой статуэтка слоноголового индийского божества Ганеши. Маммолоид уставился в фигуру, воздевшую руки в танце, как будто загипнотизированный ей. Подождав какое-то время, взволнованная воробьиха решила позвать мужа.