— Да, хорошая импровизация, — согласился Левковский. — Из двух стволов вели огонь по четырём окнам. Ты кстати досье то на своего «начальника», которое мы тебе присылали, читал?

— Да ладно, подумаешь, любитель межвидовой порнографии! Тоже мне грех! Сколько алкашей и наркоманов на высоких должностях сидит и ничего! Главное, чтобы меня на свидания приглашать не начал! — засмеялся Фар.

— А то смотри, совратит тебя! Этакий вон эльф! — оскалился майор. — Ладно, надо одеваться и в Управление. Если всё вовремя оформим, к вечеру со жмуром домой полечу.

— Хорошо тебе, а мне ещё маячок из башки доставать. — Арафаилов почесал гермокапюшон. — Наконец-то нормально всё зарастёт. Завтра ещё детей нациста на приём надо вызвать, пока глупостей не наделали. Кстати, передай там своим, чтобы обратили внимание на использование идеи всемирного потопа, как нацисткой символики хладнокровных. Ими же сейчас у вас занимаются в ГК?

— Нет, в Противодействии Терроризму, у вас. Но я передам. А чего здесь тоже началось? У нас там вовсю маршируют. На «мирных митингах единомышленников». Знаешь, сколько там этих идиотов? А ведь, насколько я помню, ещё в школе учат, что эта искусственная идея превосходства одной видовой группы над другой, это всего лишь инструмент сегрегации. Этой идеей государство разделяют на несколько противоборствующих кусков, которые потом, по одному поглощается внедряющими эту идею силами. Эта идея — это такой же Белый Призрак, как вон наш…

— Или чёрный или зелёный. Я думаю, так двум спортсменам ихтиоидам ничего не объяснишь. Я их буду выживанием насекомых на их костях пугать. Коричневым членистоногим призраком.

— Во! Точно! Насекомые! — Почти уже поднявшийся с места белый рептилоид сел обратно, расслабился и произнёс, пародируя «призрачный» голос. — Когда я ещщщё теперь кузззнечиков поссслушшшаю?

К оформлению дела столичного майора местные администраторы подошли со всем возможным рвением и к обеду Левковский, одетый в парадную летнюю форму с серебряными значками наград и в сопровождении мешка с покойником торжественно покинул Управление. Фар занялся воспитательной работой. В его украшенном цветами кабинете долго сидели молодые лещи. Капитан снова отметил жутковатое сходство с убиенным экстремистом: такие же крепящиеся к поясу защитные воротники, армейские ботинки, камуфляжные штаны, правда не егерские, а с бледно-зелёным узором. Они обиженно и злобно глядели на капитана, который изрекал долгий монолог о вреде идеи расизма и заблуждениях их покойного отца. Грозное шипение в его речи периодически превращалось в доверительный тон. Ящер выставлял смерть Ильшата Бронзы чуть ли не благодеянием для молодых перспективных ихтиоидов. Те вроде как поверили. Неуверенно завращали большими глазами на тёмно-зелёных рыбьих головах. После беседы они долго молчали, а потом, сухо попрощавшись, стали уходить. Высокий даже выдавил из себя что-то наподобие благодарности, развернувшись в дверях и сказав:

— Спасибо, что вот так… решаете…

— Поверь, — ответил Фар, — мне самому вся эта ситуация радости особой не доставляет.

Что было в какой-то степени правдой. Преступники, они сами выбрали свою участь, знали, на что идут. А вот когда ССБ к их родственникам начинало применять репрессии, с личными представлениями Арафаилова о справедливости это уже не увязывалось. Хотя почему система работает именно так, он прекрасно понимал — власть страха. И офицеры защищены от действий мстительных сородичей, и появляется лишняя мотивация против государства не идти, боясь за мать, отца, сестру, жену.

Страх вообще был очень тонким и грозным оружием. И успешное применение его против бригады Палача было тому подтверждением. Будучи в прекрасном расположении духа, Ящер решил навестить того, кто его этому научил. Почёсывая замазанные медицинским гелем шрамы на чешуйчатой голове, Абдельджаффар спустился на цокольный этаж.

Камеры предварительного заключения, точнее небольшой примыкающий к гаражу и ремзоне кусок нижнего уровня, где они располагались, были самым неухоженным местом во всём здании. А всё потому, что никому они были не нужны. ССБ работало так, что преступники с улиц отправлялись прямым путём в труповозку, минуя этап следствия и суда. Так что пять камер с толстыми прямыми решётками в грязном бетонном коридоре практически всегда пустовали. И в таком бестолковом месте работал один из самых бестолковых сотрудников. Спускаясь по пыльной лестнице, Фар увидел, как в квадратной каморке охраны мерно покачивается венчающий бледно-оранжевую пернатую голову чёрно-белый верх хохолка перед мерцающим голографическим монитором.

Бессменным надзирателем сюда был направлен высокий тощий орнитоид-удод по имени Глеб. Этот воин не отличался ни здоровьем, ни физической силой, ни умом. Будучи чьим-то протеже, он чудом оказался в рядах эсэсбешников и никто поначалу не знал, что с ним делать. В Управлении его называли не иначе как Глебушка-дурачок, либо просто Глебушка. Впоследствии мудрый Толоконников «отметив высокие результаты по огневой подготовке», назначил его «начальником тюрьмы» и запрятал с глаз долой в этот кусок подвала. В задачу его входило своим метким птичьим глазом и недрогнувшей рукой «пресекать попытки к бегству». Каковых случиться, за неимением заключённых, естественно не могло. В отличие от остальных, удод воспринял своё назначение без тени иронии и выпросил себе бронебойный пистолет-пулемёт. Сейчас сам пернатый сидел на стуле и спал сном младенца, а грозное оружие в прямоугольной чёрной кобуре свесилось с бедра до самого пола, так и напрашиваясь быть украденным у сего бдительного стража в качестве издевательства.

Но с издевательствами Фар явно опоздал. Видимо он не первый сегодня застал Глебушку спящим. На длинный, чуть загнутый клюв удода кем-то был аккуратно, чтобы не прикрыть ноздри птицы, натянут длинный и узкий розовый презерватив. Кончик его свисал с клюва подобно большой сопле. «Интересно, для какого вида он предназначен?» — задумался Абдельджаффар. Достигший в искусстве сна на таком «напряжённом» рабочем месте невиданных высот, Глеб контрацептив не замечал. Скрестив чёрно-белые, покрытые маленькими перьями лапы с тонкими когтями на груди, он периодически ворочал головой, глубже пряча оранжевую шею в форменную куртку. Та, вместе с черными штанами висела на нём складками. И вовсе не потому, что на его птичью фигуру не было размеров, нет! Просто, зачем заморачиваться излишним слежением за собой?

Беззвучно поскалив свои маленькие острые зубы, Ящер тихо прошёл дальше, в пыльный полумрак бетонного коридора и остановился перед камерой посередине. В её глубине, за толстыми решётками, свет двух неярких лампочек, освещающих коридор, отражался от груды розоватых хитиновых пластин. Крэ как обычно, казался неподвижным, но Абдельджаффар знал куда смотреть. На маленький чёрный глаз на стебельке, чуть выдвинувшийся в его сторону. Сильно избитый при задержании, канцероид уже много дней не ел и казался вялым. Но Фар понимал, насколько обманчива видимая слабость этой боевой машины.

Уняв заколотившееся при виде чуть не убившего его ракообразного сердце, Ящер подошел ближе и, придав голосу максимум уверенности, сообщил:

— От твоей банды мало что осталось. Шута к вечеру в наших лабораториях начнут на органы разбирать, Валет ошалелый по городу бегает. А новые товарищи твоего Палача по морде получили и в канализации спрятались. Скоро мы их найдём, и держать тебя здесь смысла не будет.

В ответ — тишина. Чёрный фасеточный глаз всё также внимательно следил за капитаном. Фар решил снова надавить на самый главный инстинкт членистоногих — выживание:

— Ты наёмник, ты ничего им не должен. И нам ты ничего не сделал. Рано или поздно им конец. А у тебя все шансы выжить.

Крэ не удостоил его ответом, лишь продолжал смотреть. Его молчание пугало Фара больше любых угроз. Моральная броня этого морского чудовища была также крепка, как панцирь. Арафаилов раньше никого по-настоящему не боялся. Склонный к нигилизму, во всех он видел слабости и страхи, делающие любого врага понятным и простым. Фар ждал, что и в канцероиде рано или поздно они проявятся, но этого не происходило. И осознание заключённой в хитиновый панцирь внутренней мощи наполняло Ящера трепетом.