— Готовлю лапараскоп? — поинтересовался доктор Хопп.

— Нет Адам, давай-ка стереотаксис применим. Мне полную картину. — Дав указание, голографический главврач сцепил руки за спиной, прожигая глазами пациента, а Валета начали готовить к какой-то процедуре, уложив на стол лицом вниз и вколов анестезию.

— Не волнуйтесь, доктор Артамонов у нас настоящий волшебник, — успокоительно казал Хопп засыпающему бандиту.

А он и не волновался. «Интересно», — думал он, — «Этот старик тоже наденет розовый топик?» Усмехнувшись, смертельно уставший Валет провалился в блаженное ничто.

Михаил Камолин вышел из душа, завернув вокруг пояса серое полотенце. Крупные капли, высыхая, стекали по поджарому татуированному торсу. Всюду валялись игрушки, которые офицер не хотел убирать. Можно было тешить себя надеждой, что мелкая как-нибудь заглянет. Что, конечно, было вряд ли — не успела она привыкнуть к возможному новому папе. На широком балконе, на одном из двух стульев у приделанного к стене откидного столика, сидел Гнолг. Возраст этого тропического жука перевалил за тридцатник, а он всё оставался в личиночной стадии. Его тело состояло из широких бугристых пластин, чёрных, с оранжевым кантом по краям. Передняя, треугольная, заканчивалась маленькой оранжевой головой, раза в два меньше человеческой. Гнолг напоминал скорее гусеницу, чем жука. Обычно инсектоиды проходят метаморфоз в возрасте, по человеческим меркам соответствующем юности. Спустя столько лет Камолин ожидал встретить его уже совсем другим, но лучший друг старшего лейтенанта нисколько не изменился со времени, когда офицер закончил региональную Академию ССБ и был отправлен в командировку в этот провинциальный городок. Может быть, для его вида это и было нормально, ведь Гнолг и сам не знал, к какому он принадлежит. Сложив на груди две пары оранжевых хитиновых рук, инсектоид следил за передвижениями Миши по квартире маленькими чёрными глазками.

— Ты пойло своё нашёл? — спросил офицер, заметив пустоту на столике.

— Не искал, — предсказуемо ответил Гнолг, и Камолину пришлось возвращаться в прихожую.

Для насекомых, не признающих обычный алкоголь, делали специальные напитки — крайне сладкие и сильно забродившие. Взяв из холодильника два жестяных бочонка, со специальными вмятинами для жавл по бокам, Михаил вышел из прохладной комнаты в приятную духоту летнего вечера. Плюхнувшись на стул, он как всегда с трудом, откупорил не предназначенную для человеческих пальцев крышку, хлебнул приторной гадости и почесал отрастающую рыжую щетину, погружаясь в мрачные раздумья.

Собственно небритость и была причиной сегодняшнего нагоняя от начальника на вечернем совещании. А точнее поводом. Каждый день Камолин выслушивал разнообразные упрёки, потому что дело его остановилось, как ледокол, затёртый во льдах Арктики. Ускользнув буквально сквозь пальцы в деле столичных рептилоидов, подземные бандиты больше не подавали признаков существования. Сам старлей, Мясо, выздоравливающая Вика и приписанные к их группе братья-клопы денно и нощно ползали по подземным коммуникациям, но находили лишь грязь, отходы и одиноких бестолковых бомжей, травящих байки про «подземный город крыс» и «тайное общество пауков». Форма вся провоняла, да и самому Мише казалось, что отмыться с каждым разом всё труднее.

А сегодня, на фоне утренних успехов Нуаре и Арафаилова, Камолин казался начальству сущим бездельником, вот и выслушивал профилактический разнос за неопрятный внешний вид. Самое интересное, от кого исходили претензии за небритость! От полковника Толоконникова, мутанта, у которого вместо лица поросшая серой шерстью волчья морда! Камолин поделился своим возмущением с Гнолгом, тот повернул в его сторону голову, промолчал. А чего он, собственно, скажет?

Нагретый вечерним солнцем воздух шелестел во дворе листвой узорно подстриженных берёз, снизу доносился весёлый гомон детёнышей самых разных видов, а бывалый офицер ССБ в компании своего молчаливого друга предавался жалости к себе. Не только в работе было дело — всё в жизни пошло как-то наперекосяк. Какие-то мелочи, упускаемые из виду, неверные шаги. Стоило оглянуться назад, заново оценить свои решения, и они казались настолько очевидно неправильными, что складывалось впечатление, будто жизнью Михаила живёт кто-то другой.

— Зря Залину выгнал, — пожаловался он Гнолгу, — могло что-то получится…

— Не могло. Эмоции, — отрезал жук.

— Для вас тараканов, все мы слишком вспыльчивые!

— Сам хотел…

— Во всём на вас походить-то? — закончил за него Миша. — Да потому что всё детство видел твою хитиновую рожу!

— Обиды? — безразлично спросил Гнолг.

— Да не на тебя… На себя больше. Просто ты здесь сидишь. А у вас действительно есть чему поучиться. Вы не сожалеете ни о чём, чтоб вы не сделали.

Камолин потёр свою татуированную макушку. Голову-то он брить не забывал, а то рисунок видно не будет.

— А смысл? — продолжил дискуссию инсектоид.

— Сожалеть-то? Ну как, если движешься к цели, а достигнуть её не можешь, значит, действия-то твои неправильны…

— Нет, — возразил Гнолг. — Цель.

Жук отвернул свою головёнку, давая своему розовокожему другу самому сделать выводы. Миша уставился на край одной из окаймлённых оранжевой полосой пластин. А действительно, чего он хочет добиться в жизни, в работе? Цель его была простой и понятной — будучи всю жизнь окружённый несправедливостью, создавать справедливость самому. Препятствием к этому являются не столько сами бандиты, сколько слабые администраторы, создающие благоприятную среду для появления разного рода сволочей. Такие, как тот же Толоконников. Сложные решения принимать боится, предложение закачать в подземелья газ отверг. «Лишний риск!» Зато все сразу бы повылезали, и искать бы никого не пришлось! Зато столичным засланцам задницу лижет, любой бред их поощряет!

А этот презерватив зелёный, Арафаилов? Камолин его поддерживал и как нормального мутанта, когда на него все косились, и как хорошего работника. А когда от Ящера могла понадобиться помощь в деле, тот провернул эту свою авантюру, в которой, чтобы поймать одного преступника отпустил пять. И Камолин поле этого виноват, что они на дно залегли? Разжаловали бы тогда уж сразу в сержанты, а шайку Палача пусть этот столичный умник с рогатым гомосеком ищут. Им после утреннего триумфа всё равно заняться нечем.

Сверхсладкая брага, не предназначенная для человеческого организма, ударила в голову. Вторая банка так и стояла нетронутой возле задумчиво качающегося на стуле тропического жука. Михаил поднялся и облокотился на подоконник, глядя в синее небо летнего вечера.

— Ты опять пить не будешь? — спросил он инсектоида.

— Ты допьёшь, — произнёс Гнолг.

— Допью. Может я потому и такой дурак стал, что постоянно за тобой допиваю. И что у тебя за привычка новая, говорить фразами в один-два слова? Странный ты стал.

— А был другой?

— Да нет вроде, такой же…

Но, обернувшись, Камолин обнаружил на месте своего странного друга пустоту. Вот ещё одна новая дурацкая привычка — уходить, когда взбрендит. Офицер потянулся. Снова появилась эта тупая боль вверху спины.

А половину суток назад, туманным утром этого дня, разозлённый предыдущими неудачами майор Нуаре восстанавливал свою репутацию безупречного оперативника. Дело о таинственных обнаглевших «хирургах», не постеснявшихся заживо вырезать печень у эсэсбешника, олень раскусил чертовски быстро. Наблюдая за его аналитической работой, Фар даже испытал некое подобие восхищения и перестал саркастически улыбаться при рассказах о прошлых победах маммолоида.

С помощью знакомых из Промзоны майор раздобыл две спутниковые карты города в момент предположительного совершения убийств, а также несколько раз пересмотрел записи уличных камер наблюдения. Основной зацепкой была идея мобильной лаборатории, позволяющей хранить извлечённые органы и инструменты. Фар, как и многие другие, сделал бы акцент на неприметность автомобиля или элашки. В этом-то он и ошибся. Такой подход предполагал бы наличие у медиков базы, причём с холодильным оборудованием. Такие-то объекты Ящер периодически безрезультатно осматривал. Нуаре предложил другой вариант — рефрижератор. И на обеих картах в паре кварталов от мест убийства как раз был припаркован не слишком приметный серый военный грузовик.