— Ты напрасно смеешься, принц.

— Я не смеюсь. Прощай, жрец. Торопись. И еще одно: продолжай бояться. Под действием заклятия страх исчезает. Если не боишься — ты в опасности.

— Я боюсь, принц. Прощай. Да пребудет с тобою Бог.

— Да пребудет со мною Бог, — прошептал Кар, когда золотистый Ветер нырнул в облака. — Что ж, посмотрим.

«Ты победишь?» — спросил грифон на последнем привале.

Кар долго молчал, слушая ветер. Его резкие порывы ощущались даже здесь, в природном укрытии, с трех сторон заслоненном скалами. Протяжный вой то смолкал, то рождался снова, рыча и срываясь на визг.

«Не знаю, — сказал наконец Кар. — Не знаю, как возможно его победить. Он — Сильнейший. А я — всего лишь ученик. Я даже Испытание пропустил из-за Тагрии».

«Тогда зачем мы летим?»

«Ветер… — Кар не нашел слов. Подобрал обкатанный временем камень. Бросил вниз, через край уступа. Прислушался, но услышал только рев ветра. Вздохнул и начал снова: — Ветер. Понимаешь… Я сам только понял. Империя — это не страна, не земля. Это люди. Мой отец убивает их. Они не могут ему противостоять, совсем. Я — могу, хоть немного. Шансов нет, но я должен попытаться. Ради Эриана, ради Тагрии, ради моей матери. Ради того деревенского жреца — я даже не спросил его имени. Я должен, Ветер, понимаешь? Больше некому».

«Чем ты поможешь им, если умрешь?»

«Не знаю, Ветер, — новый камень полетел вниз, и снова Кар не услышал стука падения. — Но я не могу иначе. Просто… Не могу».

«Ты знаешь, что умрешь. Я чувствую, что знаешь, — грифон плакал, беззвучно и оттого страшно. — Я не хочу нести тебя туда».

«Тогда я пойду сам. Дойду, если не замерзну и не свалюсь в ущелье. Я не принуждаю тебя, Ветер».

«Если ты умрешь, я тоже умру».

«Я не хочу этого».

«Тогда вернись».

«Не могу. Есть вещи хуже смерти, Ветер. Неужели ты этого не знаешь?»

Грифон молчал. Он лежал неподвижно, в полутьме похожий на изваяние, только хвост, будто живущий собственной жизнью, хлестал по бокам. Когда Кар перестал ждать ответа, Ветер наконец отозвался:

«Знаю».

«Тогда не отговаривай меня, мой друг. И прости, если можешь».

Серое, словно выцветшее утро занималось над мятым одеялом гор. Утро последнего дня пути. Кар приник головой к теплому плечу зверя, напрасно пытаясь нежностью заглушить его боль. Внизу, вверху, повсюду, множеством голосов рыдал ветер — как будто вступался за грифона, что носил его имя. Пальцы Кара зарылись в мягкие золотые волны.

«Прости меня, Ветер. Прости».

Ветра, свирепствовавшие в горах, облетали стороной Долину магов. Над ней клубился туман. Не тот, что встает поутру над влажной землей, обманывая голоса, сбивая с толку коня и путника. Молочная дымка, здесь и там расцвеченная красными, бордовыми, фиолетовыми всплесками — признак множества творимых заклятий. И множества отнимаемых жизней. Кровь поистине текла рекой.

Как ее отражение, как молчаливый крик, нависло, клонясь к западу, кроваво-красное солнце. Красным отливали черные перья грифоницы, взмывшей со скал навстречу Ветру.

«Кто там, Ветер?» — спросил Кар, одновременно потянувшись магией навстречу. Узнавание пришло вместе с ответом грифона, вместе с мысленным голосом, еле слышным из-за расстояния:

«Карий, это Кати. Остановись. Нам нужно поговорить».

«Не о чем говорить», — откликнулся Кар, но Ветер, послушный его чувствам, плавно заскользил навстречу самке.

Очень молодая, почти птенец, она с натугой взмахивала крыльями: две всадницы, хоть и стройные телом — немалая ноша для столь юного зверя. Кар невольно залюбовался всеми тремя.

«Кого из вас поздравить с удачным Покорением?» — спросил он.

«Зиту, — ответила Кати. — Я уступила ей свое право».

Девушка застенчиво улыбнулась Кару. Ветер изогнул шею, горделиво приветствуя самку. Та развернулась в воздухе. Теперь оба грифона летели рядом, подстраиваясь к движениям друг друга.

«Сильнейший в ярости, — сказала Кати. — Зачем ты вернулся?»

Грифоны держались крыло к крылу, но Кар ответил так же мысленно:

«Ты догадалась, Сильная, если встречаешь меня здесь».

«Это сумасшествие. Он убьет тебя».

«Не надо, Кати. Ты меня не остановишь. К тому же, разве ты не этого хотела?»

«Не этого. Не твоей смерти. Будь все по-моему, ты выучился бы, освоил высшую магию и сразился с ним, будучи готов. Ты стал бы Сильнейшим, а теперь — станешь трупом».

«Прости меня, Сильная, — сказал Кар. — Я не буду больше ничьим орудием. Ни его, ни твоим».

«Я никогда не считала тебя орудием, — в ее мыслях скользнула горечь. — Послушай меня. Еще не поздно повернуть назад. Это самоубийство — бросать вызов Амону».

«Знаю. Но не поверну».

«Неужели твой император этого стоит?»

«О, да, Кати. Стоит. И не только он. Все, чья кровь питает вашу Силу, кого вы обрекли на заклание — они этого стоят».

«Вы? Как высокомерно, Карий. Разве ты сам не брал их кровь?»

«С этим покончено».

«Думаешь, они тебе простят?»

«Это неважно, Кати».

Грифоны летели неспешно, то ли слушая людской спор, то обмениваясь своими, недоступными для прочих, мыслями. Но Долина приближалась — медленно, неотвратимо. Сильная не скрывала печали, и то не была печаль о несбывшихся планах.

«Почему ты решил, что остановишь вторжение? Если представить, что ты победишь…»

«То займу кресло Сильнейшего. И вам придется меня слушать».

«Тебя вызовут на поединок все Сильные по очереди. Будь ты хоть вчетверо сильней, ты обречен. Но до этого не дойдет. Я слабей Амона, но с тобой справилась бы легко. Ты ему не соперник, Карий».

«Так помоги мне, Сильная Кати. Реши, кого ты ненавидишь больше — дикарей или Амона, убившего твою мать!»

Кати ответила не сразу.

«Ты давно знаешь?» — наконец спросила она.

«Он сам рассказал мне перед отлетом».

И странное чувство — как будто нечто не сказанное повисло в воздухе.

«Я не стану тебе помогать, — сказала Кати. — Да и не смогла бы. В поединке участвуют двое».

«А если я справлюсь, Кати? Чью сторону ты примешь?»

«Это глупо. Ты не справишься».

«Но все-таки? Ты поддержишь меня, если я выиграю поединок?»

«Нет. Прости. Ты нравишься мне, Карий, но ты безумен».

«Почему?»

«Ты надеешься спасти дикарей, запретить нам брать их кровь. Мне триста девять лет. Без крови я состарюсь через два года, через пять — умру. Тех, чей срок жизни еще не вышел, в Долине меньше пяти сотен. Ты хочешь погубить нас всех».

Ее мысли пахли горечью, словно полынью. Воздух потяжелел.

«Я не желаю зла ни тебе, ни другим, — Кар сглотнул горечь, и она отравой растеклась по телу. — Но в чем виноваты те, кто платит кровью за ваше долголетие? Разве они не хотят жить так же, как и вы?»

«Я с радостью посмотрю, как ты скажешь то же самое через пятьдесят лет», — Кати махнула рукой, и черная грифоница нырнула в разноцветно-молочный туман, окутавший Долину.

«Если ты права, я не доживу и до завтра, — сказал Кар вслед. — Так что беспокоиться не о чем».

Когти Ветра взрыли землю перед входом в пещеры. Зита уже исчезла, незаметная, как тень воскресившей ее Сильной. Грифоница присоединилась к дремавшим на скалах сородичам. Кати ждала.

Кар больше не слышал ее мыслей. Лицо Сильной не выражало ничего, лишь неровные движения руки, теребившей край блестящей куртки, выдавали беспокойство.

— Где мне найти Сильнейшего? — спросил Кар. — В Зале Совета?

— Только Сильные являются в Зал Совета по собственному желанию, — отрезала Кати. — Прочие ждут, когда им окажут честь и пригласят.

— Так пригласи меня, Сильная.

В ее взгляде родилась ирония.

— Уж не надеешься ли ты спасти дикарей, обрушив на нас гору? Магические поединки ведутся под открытым небом, Карий.

— И как мне…

— Я попросила Совет собраться на площадке Испытаний. Идем.

Кати ушла, не оглядываясь. Кар обернулся к грифону. Обнял за шею, прижавшись лицом, вытирая о перья непрошенные слезы.