***************************
Оставалась лишь айна* до златолиста, но на Острове, где царило почти вечное лето, наступление осени не ощущалось.
Айна* - аналог земной недели на Тиоре (десять дней).
Джар по-прежнему отмалчивался, но в один далеко не прекрасный день, "припертый к стене", неожиданно жестко ответил:
- Сколько можно возвращаться к этому, не притворяйся, что до сих пор не поняла. Мы остаемся здесь.
У Яны сжалось сердце, но, превозмогая себя, она продолжала улыбаться дрожащими губами, отказываясь поверить в реальность происходящего. Как же так, ведь муж знает, насколько для неё это важно, не может не знать. Но..., если он действительно любит её, как говорит, то не может поступить с ней подобным образом, или может? А... любовь? Все его слова, пустые сотрясания воздуха, получается, всё ложь...
Может быть, это лишь злая шутка? Оказалось, нет. Безумно ревнуя её ко всему и ко всем, дракон, действительно, собирался диктовать ей свои условия и объяснил, что они останутся в Лэйхоре, пока... Одним словом, пока он не передумает. Может быть позже, когда у них родится ребенок...
- Ребенок!
Яна в ужасе распахнула глаза, до сих пор она не задумывалась над подобной перспективой, успокоенная сведениями, раздобытыми пронырливой русалкой. Подружка уверяла, что дети у драконов рождаются крайне редко и лишь после многих лет брака, так что в ближайшие годы можно не заморочиваться этой проблемой.
- Но, я пока не хочу, я не готова, мне вовсе не хочется никаких детей, - бессвязно лепетала юная жена, - и потом, мне говорили, у драконов дети очень-очень редки...
- Как сказать, это верно, если оба супруга - Перворожденные. От браков с людьми рождается значительно больше детей, притом, Творец наградил нас способностью полностью сохранять кровь, не разбавляя её. Так что, наши с тобой дети будут принадлежать расе драконов.
**********************************************
Непонятно, на что рассчитывал глупый оборотень, намереваясь запереть жену в своем чертовом раю. Неужели всерьёз надеялся, что жалкому дракону под силу одолеть разгневанную принцессу, обманутую в самых заветных ожиданиях? Ха, размечтался, наивный! Невозможность покинуть Остров сначала вызывала гнев и раздражение. Яна была уверена, что вскоре супруг одумается и они смогут вернуться на материк. Но шли дни, ничего не менялось, снегурочку все чаще охватывала глухая тоска, ничто больше не радовало. Окружающее казалось постылым и смертельно скучным. Все старания Джара доказать, что в Лэйхоре парочка будет счастлива и никакой Митторн им не нужен, терпели фиаско.
Поняв, что муж не уступит никаким мольбам, Яна перешла к тактике - "партизан на допросе у фашистов"и практически перестала с ним разговаривать. Днем она стремилась остаться одна, забиваясь в какой-нибудь грот или находя столь отдаленный участок пляжа, что найти её обычным путем оказывалось невозможно.
Лишь благодаря следу ауры и магическому зрению дракон относительно быстро отыскивал свою добычу.
Иногда появлялся Сэйнт, но даже его визиты не утешали, лишь напоминая о большом, недоступном мире, где происходило столько всего интересного, и чего она теперь была лишена. Все замечая, старший брат всякий раз пытался уговорить Джара возвратиться в Реотану. Именно Сэйнт подарил Яне видиану, чтобы та могла общаться с родными и друзьями, что впрочем вызвало крайнее недовольство её супруга (слава богу, хоть не отобрал, - мрачно думала синеглазка).
Во время первого же сеанса, сама не зная почему, она потребовала с Талины и Свел, чтоб те молчали в Академии о свадьбе. А отсутствие объяснили пребыванием..., ну хотя бы у гроссов на Земле. Пожав плечами, подруги обещали, правда, так и не поняли, к чему такая таинственность.
Видиана помогла ненадолго. Выслушав очередное повествование о жизни адептов, богатой событиями, новых занятиях или вечеринках, девочка погружалась в ещё большую депрессию.
Что ж, постоянная хандра ускорила переход к следующему этапу военных действий. Нет, её страдания вовсе не были притворством, просто - почему она должна их скрывать, когда можно превратить собственные эмоции в оружие для борьбы с превосходящими силами противника? Теперь она почти всё время лежала, ничего не желая делать, а затем, вспомнив о существовании погреба с коллекционными винами, начала спускаться туда каждый день, возвращаясь неизменно с бутылочкой. Вино и в самом деле слегка поднимало настроение, однако, спиваться по-настоящему Яна не собиралась, не такая уж дура, но почему не сыграть чуть больше, чем оно есть на самом деле. Большая часть драгоценных напитков без сожаления отправлялась в один из сортиров, кстати, прекрасно оборудованных, как в Лэйхоре, так и столичном особняке. А пустые бутылки, что ж, они валялись где попало, пусть себе лежат, никому ведь не мешают? Правда, некоторые типы о них спотыкаются...
В общем, к вечеру жена все чаще оказывалась пьяна, что страшно возмущало оборотня. Казалось, его недовольство и плохое настроение доставляет ей радость, во всяком случае, когда Яна видела, до чего он рассержен, на её лице появлялась мрачная удовлетворенная ухмылка. Дело кончилось тем, что Джар приказал Кийе запереть погреб. Казалось, проблема решена, но не тут-то было, не мудрствуя лукаво, Яна стала посылать кого-нибудь из слуг за домашней наливкой в деревню. Рузы не смели отказать хозяйке и послушно приносили требуемое...
Все чаще, проснувшись, Джар не находил её рядом, и когда однажды, обозленный, отправился на поиски благоверной, то с трудом нашел её в небольшой пустующей комнатке первого этажа, причем девчонка успела, судя по всему, уже с утра хорошо приложиться к стакану. Вошедшая следом домоправительница всплеснула руками, - Госпожа, что с вами?
Яна смерила их взглядом и переведя глаза на себя, равнодушно осмотрела тонкую белую ткань, покрытую искусной вышивкой.
- Ну пятна, - она хладнокровно пожала плечами.
- Надо скорей переодеться, я сейчас это выстираю!
- Чего орешь, мне все равно без разницы, в чем ходить, - хоть в пятнистой тряпке, хоть в мешке.
Джар молча отобрал у неё бокал и, так и не сказав ни слова, отнес обратно в супружескую спальню, даже ругаться не стал. Впрочем, позднее, к вечеру, выспавшись и придя в себя, Яна все же наслушалась упреков.
Бесполезно, никакие разборки ничего не могли изменить. Синеглазка лишь зло смеялась, в ответ на его справедливые обвинения.
Вот что она по-прежнему делала, так это пела. Почти каждый день напевала древние баллады или грустные песни о несбывшихся надеждах, погасшей радости, исчезнувшей любви, или черные горькие песни о погибших людях и городах, о неминуемой смерти. Могла петь без сопровождения, просто сидя у моря, или скрестив ноги, сидела на ступенях веранды, тихо перебирая струны киары.
Рузы слушали, словно завороженные, и то сказать, голос у молоденькой хозяйки был чудо, как хорош. Да вот беда, иногда, бросив на песню на середине, она молча уходила в дом, и почему-то её уход нередко совпадал с появлением хозяина замка.
Потом и петь надоело. Яна сама не заметила, как нужда в притворстве отпала, всё чаще нападала глухая тоска - темная и тяжелая, как зимняя туча.
Однажды теплым синим вечером молодая хозяйка велела Кийе растопить камин, может быть, вид пламени успокоит её, "кажется только это и связывает её с мужем, он тоже может до бесконечности смотреть в огонь".
Сидела долго, не двигаясь, не реагируя на попытки дракона завязать разговор. Жар от огня обжигал лицо, а на душе становилось всё холоднее и чернее. Муж подсел ближе, обняв её плечи, Яна грубо столкнула его руку, вышла на балкон, запрокинула голову к небу, где царила тишина и покой. Она тихо стояла, обводя глазами громадный простор, залитый призрачным лунным светом. Освещенная этим сиянием горная гряда стала дальше, отодвинувшись к горизонту, её снежные вершины слабо мерцали под звездами, словно покрытые алмазной пылью. Издалека, из селения рузов слабо доносились песни, звон тимпанов и аккорды киары. Замок будто парил между землей и небом в сиянии Аргеаны, а вокруг простиралась равнина, окруженная громадой Кристальных гор. Подойдя к балюстраде, девочка положила руки на неё и долго смотрела вниз, на огни, горящие в поселке у подножия гор, откуда слышались голоса и смех, бурлила жизнь, простая и непритязательная, но жизнь...А здесь, она наедине со своим одиночеством...Черные щупальца тоски проникали в сердце, словно ядовитый туман с болот. Её душа рвалась отсюда, как из мрачной тюрьмы.