— А почему вдвойне? — поинтересовалась Шехерезада.

     — Наличие кошельков с деньгами не вяжется с насилием.

     — Точно!

     — Да вроде ничего другого и не остается, как отправиться вверх по Диале и посмотреть, что там, в предгорье, есть. Бочки могут нам и не встретиться. Нет подтверждения, что их сплавляют регулярно, — подвел итоги Ахмед. — Синдбад, как на Диале с судоходностью? Твое судно пройдет?

     — Трудно сказать. Место безлюдное. Большим судам туда незачем ходить. Но хотя бы за половину пути до гор на моем судне ручаться можно. А дальше нужно смотреть. Днем, конечно. Если что — то пересядем в лодки.

     Да и время года такое, что ветер будет благоприятный идти к горам на лодках под парусом. За сутки или даже меньше мы вполне можем добраться до гор. Ну, что? Снимаемся прямо сейчас или утром?

     Снялись утром, немного вздремнув по углам. Корабль Синдбада отлепился от причала и сначала медленно, а затем быстрее и быстрее пошел вверх по Тигру. Ветер не очень благоприятный, но когда повернем в Диалу, будет самое то. Синдбад стоит наверху, у рулевого бревна, а мы с Шехерезадой с правого борта смотрим, как мимо нас проплывает берег. Вот и Шахтиярский лес показался и приближается.

     — Ты этого рогатого без хвоста больше не встречал? — спрашивает сказочница.

     — Нет, почему же. Вижу иногда, а бывает и часто.

     — Как он?

     — Тебя как-то вспоминали. Я напомнил, что у него перед тобой должок остался по части танцев.

     — Да? — и замолкла.

     Шахтиярский лес кончился и ушел за корму.

     — Когда вообще ничего нет, то и рогатый и мохнатый подарком покажется, — вздохнула Шехерезада. — Никогда бы не подумала, что паду до такой степени.

     — Ну, насчет падения ты не совсем права. Да, вид у фавнов странен и необычен для человека. Но они не меньше люди, чем мы с тобой. В своем мире они почитаются добрыми и веселыми божествами природы. Да они такие и есть, несмотря на страшноватый вид. Не самыми главными божествами почитаются, но всё же божествами для людей. Там их уважают, и даже есть праздники в их честь.

     — Правда?

     — Правда. Умеют угадывать желания. Наверное, тогда на поляне он угадал твое.

     — К повороту! — послышалась команда Синдбада.

     Сбросили часть парусов и, плавно поворачивая направо, вошли в устье Диалы. Довольно широкий и полноводный приток. Дальше пошло унылое однообразие слегка холмистой, сухой степи. Видно, здесь земля неплодородная, несмотря на близость воды. Вот люди и не селятся. Или просто еще не распространились с земледелием сюда. Время-то здесь какое! Багдад еще молодой город, а людей в мире, вообще, считай, что раз-два и обчелся, по сравнению с двадцатым веком. Хотя скорее всё же первое — бесплодная земля. Междуречье всегда было густо заселено, а тут вдруг пустота.

     Синдбад, оказывается, невольно только попугал нас и суточным плаванием до гор и половиной пути на лодках. Хорошая, удобная для судоходства река, и корабль неплох. Но река скучная. Унылые берега на всех навевают дрему. Вот все и выспались днем. К вечеру показались вершины не таких уж высоких, но скалистых гор. Когда они выросли над горизонтом так, что можно было увидеть верхушки деревьев у подножия, Синдбад приказал остановить судно.

     — Дальше или пешком, или на лодках. Корабль могут заметить, а нам нужно скрытно понаблюдать за местностью перед горами. До них осталось недалеко. Фарсахов тридцать — не больше. Так что на лодках к ночи мы будем на месте. Кто идет? Нет, Шехи, ты останешься здесь. Не с добра людей сбрасывают в реку. А вдруг драка? Хотя если ты лишние тряпки скинешь и пойдешь с нами в шальварах, то тогда можно будет надеяться, что удирать ты будешь не медленнее нас.

     — Сброшу.

     — Тогда поплыли.

     Мы и десять вооруженных до зубов матросов погрузились в две лодки. Не забыли на всякий случай и мешки с провизией. Под небольшими парусами довольно резво двинулись вперед вдоль берега.

     Уже совсем стемнело, когда мы выгрузились на берег шагах[29] в семистах от подножия гор. Обычно подножие — это более или менее полого поднимающийся вверх склон. Здесь же отвесные каменные стены по обе стороны ущелья, из которого вытекает река. Ущелье не стесненное, а довольно свободное для потока, и течение медленное, не бурливое, как у горных рек. Пространство вдоль каменных стен шагов на двести-триста поросло высоким кустарником и редкими деревьями, среди которых тут и там торчат валуны самых причудливых форм. Спрятаться для наблюдения есть где.

     Почти в полной темноте, рассеиваемой немного слабым светом месяца, приблизились к скалам и расположились за одним из валунов ступенчатой формы. Удачное место нам попалось! Если влезть на валун, то вся окрестность видна как на ладони. И влезли: Синдбад, Абу и я. Четвертым был бинокль Синдбада.

     «Тиха украинская ночь…» Так, кажется, у Гоголя? Арабская ночь здесь еще тише — собаки не тявкают со скуки. Камень подо мной, накалившись за день, источает тепло, как грелка. Разговаривать нельзя — чтобы не вспугнуть неизвестно кого. Спать нельзя — чтобы не упустить неизвестно кого. А может, и нет никого, и бочки плывут совсем не отсюда? А может, сегодня отправка не планируется и тогда никакие ночные огоньки мы не увидим. Надо же припереться сюда лишь потому, что Гаруну что-то приснилось! Мы, наверное, совсем сумасшедшие. Чего это Абу пихается?

     — Проснись, Серж, — гудит голос Абу прямо в ухо. — Твой храп на всю округу слышен.

     — Тихо вы, там, — шикает на нас Синдбад, — на той стороне реки вроде что-то происходит.

     Ничего там не происходит, кроме появления слабого источника света в одном месте. Просто шагах в ста пятидесяти от реки вроде бы светится кусочек скалы за кустами. Свет слабоватый и размытый ветвями высоких кустов, сквозь которые и пробивается. Причем свет неровный, слегка колеблющийся, как от костра, и время от времени почти прерывающийся, словно мимо него кто-то проходит. Так, и свет, и тени есть, как в сне Гаруна. Значит, будут и бочки. Нужно смотреть на берег. Толкаю Синдбада и знаками прошу бинокль. В бинокль ту сторону реки видно отчетливо и резко даже в слабом свете луны.

     А вот и действие. В одном месте кусты зашевелились и на берег выкатилась небольшая тележка, запряженная ослом. Вместе с ней вышли из кустов и две неясные фигуры. Всё это двинулось к реке и остановилось у кромки воды. С тележки скатили бочку. Две фигуры стащили с тележки какой-то крупный предмет, запихнули его в бочку и осторожно, чтобы не зачерпнуть воды, сволокли бочку в реку и пустили по течению. Затем тележка и фигуры скрылись в кустах, а через некоторое время медленно угас и свет в скале. Словно задернули занавеску.

     Когда рассвело, вернулись к лодкам и развязали мешки с провизией.

     — Как-то совсем не похоже всё это на избавление от свидетелей после разбоя, — высказался Ахмед, держа в руках кусок копченого мяса и бурдючок с вином.

     — Верно, не похоже, — подтвердила Шехерезада. — Это вообще ни на что известное не похоже. — И подсунула под Ахмедов бурдючок свой серебряный стаканчик для вина.

     — Вы правы, — согласился Синдбад, откусывая лепешку, — и эта непонятность и неизвестность возбуждает во мне сильное любопытство. Я не в состоянии противиться этому любопытству. Поэтому корабль никуда не пойдет, пока…

     — И пусть себе твой корабль никуда не идет, — поддакнул Али-Баба, запихивая в рот горсть изюма. — Ибо никто никуда плыть и не собирается. Разве что на тот берег.

     Погрузились в лодки, подплыли к другому берегу и выгрузились у начала зарослей.

     — Синдбад, ты хорошо заметил место?

     — Вроде бы чуть ближе вон того дерева. Смотрите, следы повозки-то должны быть.

     — Земля слишком твердая для того, чтобы на ней оставались какие-нибудь следы, — заметил Ахмед. — Полезем в кусты наугад.

     И полезли. Хотя что там полезли — пошли. Это только издали заросли кажутся густыми. На самом деле между кустами вполне может проехать и не очень маленькая повозка. Только петлять сильно придется. Попетляли и уперлись в каменную стену. Посмотрели в одну сторону, в другую.