Возвращаюсь домой и снова напяливаю шальвары. Кроссовки, подарки в торбу и на плечо. Закрываю глаза. Багдад, мечеть, колонна...

  Выхожу из мечети и обуваюсь. Жарища страшная по сравнению с Питером! Если не изменяет память, то мне вон в ту улицу. И в самом деле - выхожу на базар. Вот и фарфоровая лавка.

  - Здравствуй, Мустафа.

  - Здравствуйте, Сержи-сахеб.

  - Ахмеда-ага не видел?

  - Заходил недавно. Пошел к ковровой лавке.

  Странно. Напротив торговой резиденции Ахмеда сидят и стоят несколько мужчин. Оживленно переговариваются между собой, не спуская глаз с дверей лавки. Из двери выглядывает один из помощников Али-Бабы, показывает группе три пальца и скрывается. Некоторые из мужчин разочарованно эхают, а другие довольно смеются. Звон монет, переходящих из рук в руки. Подхожу.

  - Салям алейкум, почтенные. Что это такое интересное у вас происходит? Не секрет?

  - Салям, - отвечает один из них. - Не секрет. Только посторонись немножко, чтобы не мешать нам видеть. Мы тут спорим на Зубейду.

  - Как-как?

  - Не местный, значит, не знаешь. В лавке работает девушка по имени Зубейда. Красоты необыкновенной. Обслуживает женщин. Мы спорим, сколько полных динаров Зубейда уговорит оставить в лавке какую-нибудь покупательницу. Вон идет еще одна, - и уже оборачиваясь к другим спорщикам. - Спорю про динар. Покрывало потрепанное.

  - Спорю про два динара, - подал голос другой спорщик. - Под покрывалом недешевое платье.

  Начался галдеж мнений.

  - Мы смотрим, как одета входящая покупательница. Это может показывать, насколько толстый у нее кошелек. Когда она уходит, нам дают знать, сколько денег она оставила в лавке. Не хочешь попытать счастья, незнакомец?

  - Нет, спасибо, как-нибудь в другой раз. Желаю вам удачи!

  Нет, это же надо! Если и дальше так пойдет, то у лавки Ахмеда возникнет тотализатор, как на скачках, и появятся букмекеры. Захожу в лавку. Зубейда только что покончила с очередной жертвой, которая с улыбкой отсчитывает монеты Али-Бабе и, похоже, жертвой себя вовсе не считает.

  За прошедшие три недели Зубейда словно чуть-чуть повзрослела и даже еще больше похорошела. В глазах вместо обычной покорности, послушания появилось достоинство знающего себе цену человека. Ой, только что достоинство в глазах было и вдруг куда-то мгновенно испарилось. Зубейда несется стремительно, как стрела, и повисает у меня на шее.

  - Сержи-сахеб, Сержи-сахеб...

  Я глажу ее роскошные волосы, целую в лобик, носик, губки.

  - Людей бы постыдились, - раздается голос Ахмеда с порога внутренних помещений. - Как я понимаю, торговля тканями на сегодня закончилась прямо с утра. Ты надолго, Серж?

  - На два дня.

  - Али-Баба, напиши на окне, что Зубейды не будет два дня.

  Али-Баба добывает откуда-то большой кусок бумаги, что-то старательно пишет на нем и выставляет в окне. Базарные спорщики внимательно читают, переговариваются и с досадой расходятся.

  - Домой пойдете или как? - спрашивает Ахмед.

  - Домой.

  - Хорошо хоть только на два дня. Чувствую, что от твоих наездов будут нашей торговле сплошные убытки.

  Все дружно смеются. Зубейда берет накидку, прикрывает лицо, и мы с ней выходим из лавки. На улице Ткачей всё как обычно. Стучим в дверь. Вылетает чертенок и мигом вскарабкивается на меня.

  - Попался, Сержи-сахеб! Зубейда, чего ты смотришь, тащи его домой. Ругать будем.

  - А за что меня ругать-то, Джамиля?

  - Найдем за что, - и задумалась. - Что-то опять ничего в голову не приходит.

  Джамиля со вздохом глубокого сожаления отцепляется от меня.

  - Ладно, пойдем я хотя бы тебя с бабушкой поздороваю.

  В моей комнате не только идеальный порядок, но даже и свежие цветы. Это льстит и радует. Значит, всё время ждали. Присаживаемся с Зубейдой на оттоманку и замираем в обнимку. Зубейда молчит и только тихо дышит мне в ухо и ласково трется своей щекой о мой висок. Потом отстраняется и начинает расстегивать и развязывать на себе всякие премудрости облачения...

  Часа через два слегка уставшая Зубейда уходит за обедом и возвращается с подносом, сопровождаемая Ахмедом, тоже вернувшимся домой.

  - Честно говоря, я не ожидал тебя в ближайшее время увидеть. Думал, ты по уши в парижских делах.

  - Дела-то идут, но для меня там образовался небольшой перерывчик. Вот и решил заглянуть сюда. Есть тут в Багдаде одна особа, по которой я очень скучаю, - Зубейда стеснительно улыбнулась и скромно потупила глазки. - А у вас тут как?

  - Аладдина женили, но что-то он сразу погрустнел. Синдбад уже загрузил свой корабль товарами для Китая и хочет отплыть дня через три. Думали опять собраться у него завтра, но поскольку ты ненадолго, то переиграем на сегодняшний вечер. Зубейда, пойдешь с нами?

  - Не знаю, как Сержи-сахеб скажет.

  - Ну вот, опять всё та же песня. А свои-то желания у тебя есть?

  - Пойду.

  Корабль Синдбада, подновленный и подкрашенный, по его словам, готов к отплытию хоть сейчас.

  - Эх, Синдбад, как интересно было бы отправиться с тобой в таинственные дальние страны или на колдовские острова. Ну, хотя бы на остров циклопов.

  Синдбад с восторгом принял свой новый компас и теперь вертит в руках бинокль, стараясь понять, для чего эта штука.

  - Так в чём же дело? Поплыли. Циклопов уже не обещаю - всех истребили, но в мире еще много чего не менее удивительного, - он пытается одним глазом заглянуть в объектив бинокля. - Что-то не пойму: для чего нужна уменьшающая всё штука?

  - Ты не туда смотришь. Маленькие стеклышки прикладываешь к глазам сразу оба, а вот это колесико крутишь, чтобы всё стало четко видно.

  - Ага, попробуем, - соглашается Синдбад, направляя прибор на дворец халифа. - Чёрт, вот так штука! В жизни подобного не видел.

  Убирает от глаз бинокль, всматривается в дворец и снова подносит оптику к глазам.

  - Никак Гарун гуляет по стене? Точно он! Это же надо! Даже видно, что он сегодня небрит. Смотрит в нашу сторону. Или только так кажется. Темнеет уже.

  Синдбад, не отрывая бинокля от глаз, медленно поворачивается, обозревая окрестности, и, покручивая колесико настройки фокуса, вглядывается в речную даль.

  - Серж, твоему подарку цены нет! Небывалая вещь. Я навеки твой должник и не расплачусь, даже если весь фарфор Китая тебе привезу. А зачем там видны какие-то черточки и циферки?

  - Эта штука называется бинокль, а циферки и черточки на стекле внутри него называются шкалой. По этой шкале можно примерно измерить расстояние до рассматриваемых предметов и их размер, - и я объясняю, как.

  - Здорово! Другие капитаны сдохнут от зависти.

  - Конечно же, сдохнут, - согласился стоящий с нами на капитанском мостике Ахмед. - Но уже после нас. Пока ты рассматриваешь дали, мы погибнем от голода и жажды.

  - Так давайте вниз. Все уже собрались и ждут только вас.

  Чёрта два ждут! Уже вовсю питаются и пьют вино. Присоединяемся. Зубейда всё еще не очень уверенно чувствует себя в нашей компании. С некоторым удивлением вглядывается в сотрапезников и старается всё время чувствовать меня локтем. Через некоторое время со вздохом облегчения и удовлетворения Шехерезада отстраняется от стола и заводит приличествующий разговор.

  - Что вам сегодня рассказать? О вреде чревоугодия, - и тут она с улыбкой взглянула на Зубейду, - или о вреде чрезмерной красоты?

  - Нет, нет, - возразил Абу - Багдадский вор, - только не о вреде. Давай лучше о пользе.

  - Тогда о пользе чревоугодия или о пользе чрезмерной красоты?

  - О пользе красоты мы и так всё знаем, - со вздохом утраченных иллюзий и обретенного печального опыта произнес Аладдин. - Давай о пользе чревоугодия. О таком чуде еще слышать не приходилось.

  - Ладно, внимайте и думайте.

  Однажды один очень богатый и очень тучный купец из Басры предпринял по своим делам путешествие по морю. Из торговых людей не только он оказался на корабле. Был и еще один торговец из Багдада, отличавшийся необыкновенной худобой. Во время трапезы худой торговец всё время смеялся и подшучивал над тучностью своего попутчика и его способностью поглощать неимоверное количество всякой еды. Худой торговец всё время допытывался, какую пользу может приносить обжорство. Толстый купец очень обижался, но ничего остроумного ответить нахалу не мог.