Однако, вижу, Резо словно чаще нервничать стал - все оглядывается на Эльзу и Пашу, все оглядывается. А те все шпрехают, все шпрехают.
Вдруг Берта сходит вправо с дороги и -плюх в огромную болотистую лужу! Такой фонтан выдала, трехтонка чертова… Нас с Резо аж с ног до головы окатила, хоть мы и разметнулись в стороны, как кузнечики.
Тут Вилли подскочил и через Пашу объясняет, что, мол, Берта привала просит. Опять же пожрать приспичило. Вилли тарахтит, а Эльза смеется и все на меня в упор смотрит. А меня, надо вам сказать, ее взгляд почему-то в смятение приводит…
Вот так мы и присели в первый раз передохнуть.
Вилли с дочкой бросились кормить бегемотиху, а мы разожгли костерик, достали котелки, развязали мешки наши.
Пока воду поставили, разложились, в лесок сбегали, устроились подле огня,- глядим, и Вилли с Эльзой примкнули. Мы им провиант пододвигаем, угощаем по-солдатски - без всякого там расшаркивания, то есть,- а они, чудики, отказываются, головы воротят от еды замечательно консервной!
Тогда я слово взял, попросил Пашу перевести. Я им так и сказал, что нечего стесняться, когда вас, мирных немецких граждан, не имеющих, как мы надеемся, прямого отношения к фашистской сволочи, потчуют русские воины - освободители Европы и всего человечества.
И что вы думаете? После слов моих, политически взвешенных, вдруг этот Вилли, этот старикашка, встает и со словами «Доннер веттер!» уходит прочь. В лесок.
Эльза тотчас за ним чуть не бегом!
Воцарилась тут тишина нехорошая - чавканье и хлюпанье бегемотихи в счет не шло.
Ребята мои на меня испытующе уставились. Молчат. Но чувствую, о чем мыслят: дескать, тянуло за язык тебя, офицерика необстрелянного, говорить подобное в накаленной, еще боевой обстановке!
Чую, все же правы они… Но ведь и я хотел как лучше?
Принялись за еду. Друг на друга уже не смотрим, глаза опускаем.
Вдруг Эльза возвращается. Садится у костра, тоже начинает есть.
Потом просит Пашу перевести.
И тут оказывается, у нее брат был, сын этого Вилли, который погиб под Сталинградом. Поэтому-то она и просит извинить отца, понять его непростые переживания и чувства…
Легче нам от ее слов не стало, но спасибо все же, что правду сказала.
Видите как? «Просит понять его чувства!»
А наши чувства? Чувства сынов земли своей поруганной? Чувства сирот и вдов, всего народа русского?
Тут Паша взъярился и давай шпарить в открытую: дескать, все они фашисты, все враги и неизвестно еще, как изуверствовал на земле нашей тот же сыночек этого Вилли! А мы еще, дурачье, об ихней бегемотихе заботу проявляем!..
Я, как командир, его все же одернул, хотя про себя был совершенно согласен с каждым словом.
Эльза сидела невозмутимая - Паша нас уверил, еще когда костерок разжигали, что по-русски она ни бе ни ме…
Тут дождик снова закапал, огонь зашипел, стали собираться мы в дорогу. Вилли опять как из-под земли возник.
И все бы ничего, но Берта, сука такая, разлеглась у себя в луже, и ни с места! Хоть Вилли ее и с этого бока, и с другого обхаживать стал.
Ну что ты будешь делать с бессловесной тварью? Ведь не прикажешь?
Тогда старик что-то Эльзе и сказал. Подходит она к Берте, бросает в грязь несколько плиток жратвы - одну на другую, так что верхние вышли сухие,-и вдруг становится на них перед самой мордой бегемотской на четвереньки! И давай Берту ладошкой похлопывать да чего-то ей толковать.
А меня опять в жар кинуло, как увидал я ноги Эльзины стройные, из-под плаща до бедер открывшиеся…
Но и ребята мои, смотрю, глаза растопырили, носами засопели. Вот оно, существо наше мужиковое! Вот она, напасть на нашего брата обаятельно женская!..
Наконец Берта поднялась, что-то поросякнула, и мы двинулись в путь. Опять Вилли брел впереди, Паша и Резо по бокам бегемотихи, а я с Эльзой сзади. Только коляску теперь везла она одна. Что-то такое мешало мне приблизиться к ней, взяться за поручни. А она шла такая гордая, такая недоступная, как артистка какая знаменитая. И даже коляска эта дурацкая, которая скакала перед ней на ухабах, не мешала ее плывучей поступи.
А я шагал сбоку, украдкой бросал на нее взгляды и думал о войне. О том, как напрочь разделяет она людей, как гонит любовь, как холит ненависть и жестокость…
Я ведь почему вам в таких деталях повествую?
Много было в моей жизни историй, а иногда и просто расчудесных. Но эта, бегемотская, особая. И запечатлелась в памяти столь отчетливо, столь выпукло, что порой даже страшно становится от какой-то очевидности ее, немеркнущей, однако же, с годами. Ей-богу! Я ведь наперед знаю, как все будет, чем все кончится, но всякий раз раскручиваю эту историю по минутам-часикам, а ощущение таковское, что все это происходит на глазах…
Тут как-то, года три тому назад, рассказал я ее одному газетчику - налетел, помнится, кавалерийским наскоком на наше предприятие, как раз в канун Девятого мая. Ну, думаю, запишет, причешет, подправит да и тиснет на радость нам, дуракам-читателям! А я в таком разе наконец-то, глядишь, и отрешусь напрочь от истории этой неправдоподобной, которая, видит бог, не один год душу мне мотает.
Куда там! Этот газетчик прослушал все, даже восхищнулся необычностью, но записать наотрез отказался. «Я,- говорит,-не сумасшедший, чтобы в святой День Победы нашей о какой-то случке бегемотов повествовать».
Как будто тут дело в бегемотах!
Так она, история эта, при мне и осталась. И жжет по-прежнему душу-то печалью…
Ладно, кончаю отступаться! Пошли дальше по дороге, как пишут в книгах, этой гугенотской.
Ну, еще два привала прошли по образу и подобию первого, уж рассказанного - бегемотиха сперва сворачивала с шоссейки, потом плюхалась в лужу, потом жрала неторопливо, а мы костерик разжигали. После не без труда подымали Берту из лужи и шлепали дальше. Так и не заметили толком, как день к концу пришел…
И очутились мы к ночи в месте, однако же, заранее по карте запланированном. В замке старинном. Только владельцами брошенном.
Говорила Эльза, что владельцы поместья этого - какие-то там бароны! - якшались очень тесно с заправилами фашистского рейха. Поэтому и сдуло их ветром.
Но замок, столь роскошный - только в кино такое и увидишь! - как стоял во все времена, так стоять и остался. Разве что чуть кое-где стены его раскрошили снарядами…
Нет, какие-то там мирные немцы во дворовых флигелях все же копошились. Так что появление наше, бегемотское, близ башен готических было отмечено необыкновенным групповым глазением всех в изумлении сбежавшихся!
Первые этажи пятибашенного этого красавца занимала малочисленная комендантская команда. Мы ведь и объявились-то спустя всего трое суток, когда основные ударные части прошли здесь с боями. Но прошли столь стремительно, что второй эшелон, - там, резервы, тыловики, комендатура базовая - не успевал за наступлением. Тем более что ударная группа войск прошла даже чуть стороной.
И разместили нас на втором этаже, а бегемотиху - не без труда! - загнали на ночь в винный полуподвал.
И смех и грех - пришлось долго упрашивать тамошнего капитана, коменданта новоиспеченного, чтобы он выставил, значит, близ Бертиной опочивальни часового. Помнится, капитан ругался истошно и все грозился позвонить командованию, но часового все же выставил.
А мы после ужина - заметьте, Вилли уже не отказывался!- разбрелись по отдельным комнатам.
…Сейчас мне даже на минуту трудно представить себя в баронской этой кровати! Роскошная такая была- не то что эта больничная! - с резной позолотой спинок, со всеми этими простынями прозрачными, по-душками крахмальными, одеялами наиатласными… А главное - необъятная, как ринг борцовский какой.
Я сперва никак себе места не мог найти - ну, точки расположения, что ли. То сбоку приткнусь, то по центру лягу, то диагонали испробую. Все как-то неуютно! Потом на потолок высоченный глянул пристально - елки палки! А там… сцены различные из греческой жизни. Ну, которая в древней древности протекала.