Тогда-то знал я об этих допотопных греках весьма понаслышке. Эго сейчас только про Древнюю Грецию и слышишь - хоть по телевизору, хоть по радио, хоть от Райкина…

Так вот сцены эти различные - все про любовь исключительно! Сплошь и рядом объятия, поцелуи, а подчас и непристойности явные. И верите ли, почти каждая гречанка в изображении на потолке напоминала мне чем-то Эльзу - то своей белокуростью, то улыбкой загадочной, то поступью отчасти надменной. А одна картинка…

Там у ног какого-то важного, видать, грека стояла в своей бесстыдной изогнутости молодушка, весьма аппетитная. И тоже, как Эльза перед бегемотихой, на четвереньках спину выгибала. Помнится, все никак глаз отвести не мог от гречанки этой податливой…

Еще, конечно, будоражила меня, мысль, что совсем рядом, буквально за стенкой, в соседней, то есть, спальне баронесской, раскинулась Эльза на подобных кружевах и небось сны первые свои, немецкие, уже видит…

Только стал я, переволнованный, наконец засыпать, как вдруг слышу за стеной какие-то глухие удары! Словно кто-то, аккурат в мою стену, что справа от меня, что-то бросает, весьма весомое.

Я сперва со спокойствием отнесся. Потом меня озарило: там же Эльза как раз! А вдруг?..

И вспомнил я адъютанта. Он меня официально предупредил, чтобы я за своими немцами присматривал и в обиду их не давал, поскольку уже были случаи, когда убирали из-за угла прислужники фашистские честных граждан немецких - по подозрению в сотрудничестве с нами.

Оделся я в доли минуты, как по тревоге. И стремглав в коридор, а уж из Эльзиной спальни не только шум слышится, но и голоса повышенные раздаются.

Я пистолет в руки - и в дверь!

А там…

…Там на этом постельном ринге Паша катается в обнимку с Эльзой! И все чего-то ей хрипит-шпрехает, а она, царапаясь как кошка, никак не может вырваться из объятия его железного…

- Что я мог сделать? Я себя уж не помнил.

Только и крикнул: «Отставить!»

Паша отскочил как ужаленный. А Эльза?..

Эльза так и осталась лежать - смятая, растерзанная, полуодетая…

Вернулся я к себе.

Так, не раздеваясь, в гимнастерке и сапогах, завалился на кровать баронскую.

Руки за голову закинул и стал глазеть на потолок. Только теперь все эти греческие сцены уже не казались мне такими волнующими, такими красивыми. И степенные, профильные гречанки уже не походили на растрепанную, шипящую, красную от натуги немку.

А Паша?..

Хорош гусь!..

Вот ведь, хитрец, для чего он давеча вызвался с нею пошпрехать! Впрочем, как ни странно, я его тогда не винил. Уж больно все же хороша была наша попутчица…

…Проснулся я от чьего-то мягкого прикосновения.

Знаете, меня мать в детстве, когда спать укладывала, всегда гладила по голове ласково-ласково. Отец-то от нас рано смылся, так что пришлось хлебнуть ей со мной. Тем более никакой путевой специальности у нее и не было. Работала себе табельщицей да уборщицей на полставки. А что это все в рублях-то? Но вот, несмотря на работу не столь опрятную, руки у нее были бархатные какие-то.

И тут такое же, как в детстве!

Я глаза открываю и вижу: сидит надо мной, как русалка сказочная, Эльза. Ей-богу! Сидит и голову мою гладит, а сама улыбается. И вся светится мягкой такой белизной, потому что сидит в совершенной обнаженности. Голая почти что, рубашку-то шелковую совсем до живота спустила…

Я глазам не верю! Эльза!

Захлопнул ресницы - открыл. Захлопнул - открыл. Эльза!

Эльза…

А она все улыбается, все гладит меня.

Потом говорит: «Ты ошен кароший, ошен…»

Представляете, по-русски?

…«Ошен кароший, ошен…»

Потом нагибается ко мне и в губы меня целует. Э-эх, братцы! Что это за поцелуй был! Что за истома за такая…

Ну, и я тут…

Черт! Кто там стучится в палату? Какая еще уборка?..

Да нет-мы не против. Входите, раз такое дело…

Ну наконец-то! Сподобилась…

Пошли, следовательно, дальше.

Как говорит мой сосед по лестнице: «Юпитер, если хочешь соврать - говори правду».

Дался ему этот Юпитер, бог древностный! Только на него и ссылается.

Однако ж человек ученый. Кандидат наук словесных.

Но дымила, скажу вам, почище меня. Так что не зря гонят нас с ним из дому для перекура на клетку эту лестничную…

Я к тому, что рассказец мой очень даже по жизни - ни убавить, ни прибавить. Хотя охотно верю, эту вот правду повествования как раз весьма просто за вранье необычное и воспринять. У нас ведь если война - так даешь взрывы, атаки победные, знамена, на ветру бегущие! Как будто война только руки да ноги корежит! Она в души влезает, огнем нестерпимым изнутри жжет…

Стало быть, третья серия.

«Сказ о том, как младший лейтенант Усов бегемотиху полюбил» - так, что ли, Петр?

Это Петр сегодня за завтраком подобным образом окрестил мою эпопейскую историю.

Видите, опять же «сказ». Ну, то есть, почти что сказка…

Ладно, ладно - кончаю трепаться вокруг да около! Как там у нас по ящику-то заведено? «Напоминаем содержание предыдущей серии».

Вот что такое, когда анализы получше - уж и в шутку тянет!

…Значит, помните? Открыл я глаза, а Эльза, как русалка какая, надо мной сидит* В одной рубашке шелковой, до низу спущенной…

Я спросонья глазами от изумления стал хлопать. А она меня гладит да улыбается,

И еще по-русски слово молвила!

Так что понимала она по-нашему - об этом, впрочем, разговор еще особый - и, следовательно, уяснила тогда у костра Пашины возмущения… Помните? «Все они фашисты, и не надо с ними цацкаться!»

Так прямо и молвила: «Ты ошен кароший, ошен…»

Потом к губам прильнула…

Тут и вышел конец серии - нянечка с метлой как раз ввалилась.

Так что начнем с того, что уж лежу я, поверженный, без гимнастерки. И без сапог, которые, запуленные в беспамятстве, валяются - какой где…

А она, пришелица добровольная, то погладит меня рукой своей пухлой, то прильнет-поцелует.

То погладит, то поцелует.

Потом легла она, трепетная, рядом: грудь открытая в грудь, губы сочные в губы.

Вдруг по коридору кто-то зашаркал, закашлял. Она тут вмиг вскочила, рубашку натянула, в лице изменилась.

«Фатер», - шепчет, а сама к двери бесшумно подалась.

«Фатер» - отец, значит. Тот самый, Вилли. Потом опять ко мне, распластанному, подбежала на цыпочках, чмокнула меня в сухие мои губы и со словами «я ищо пришел» исчезла...

Верите? Никогда больше со мной подобного не было! Уж когда она в самый первый-то раз губы мои иссохшие губами своими нежными обволокла, со мной что-то ненормальное и сделалось. Прямо-таки озноб напал…

А уж сколько годов пронеслось? И в разных объятиях побывать приходилось…

Но вот ведь занятность какая: до главного - до обладания, то есть, - так и не дошло, а радость, помню, даже восторг истинный, я тогда испытал ни с чем не сравнимые…

Хотелось петь, громыхать, швыряться даже предметами не легкими!

Но за окном ночь. Замок спит. И тут мучение меня подстерегало порядочное: ликование свое обязан я был сдерживать,

А как себя, елки зеленые, пересилить в подъеме столь лирическом?

Так что я, как мальчишка, сделаю кульбит, другой через голову на кровати этой безразмерной - и айда на спину: глазеть на потолок! Сделаю кульбит - и на спину…

А на потолке жизнь греческая уже по-новому, считайте, мне открывается. Ничего уже такого бесстыдного глаз мой не замечает. Девушки, такие красивые, гармоничные, древних греков обхаживают. Целуют, прижимают к грудям своим в меру выпуклым в порыве, значит, любовном, искреннем. А тем тоже терпеть подобное невмоготу: мужик, он и есть мужик, даже если грек древний…

Вообще, плохо все же историю всемирную мы знаем! Вот хоть со мной? Не случись тогда встречи этой любовно-замечательной, так и до конца дней своих лишь подозревал бы я о Древней этой Греции, как таковой.