— Всем доброго утра! — раздался, наконец, густой голос, и Сенцов увидел, как из тёмных хитросплетений таинственных коридоров выдвигает своё крупное тело «мистический» Иван Давыдович, а за ним топает тощеватая медсестра, лицо которой жутковато скрыто под марлевой повязкой.

— Здравствуйте, Иван Давыдович! — поздоровался Сенцов, довольный тем, что психиатр, наконец, пришёл, и можно будет занять стрекочущих родственников делом поинтереснее, чем распиливание Сенцова.

Ну, они тут же накинулись на него, стрекоча, но Иван Давыдович не растерялся.

— Так-так! — основательно произнёс он, окинув всех своим врачебным взглядом, а Сенцов даже невольно подумал, что Иван Давыдович им негласно ставит психиатрические диагнозы. — Сейчас мы проедем в моё отделение и познакомимся с гражданином Хвостовым! Пройдёмте к лифту!

— Да, да, конечно, разумеется, идёмте! — громко застрекотали они наперебой — Агеевы, Щепкины, Хвостова…

Топочущей толпою, как табун лошадей, они рванули…

— Нет, господа, нам направо! — со снисходительной улыбкой остановил их прямолинейно прущее движение налево врач Иван Давыдович, а его сухощавая медсестра, кажется, подсмеивалась над всеми из-за марлевой повязки.

— Ой… — они разом сбились с курса, смешавшись, но быстренько перегруппировались, следуя за врачом-гипнотизёром направо, где ждали их лифты.

— Да, большая компания собралась! — весело оценил количество гостей врач Иван Давыдович, завернув к широким светло-коричневым створкам, ясно виднеющимся на аккуратной стене, покрытой персиковым гипсокартоном. — Поедем в грузовом лифте!

Грузовой лифт был предназначен для перевоза лежачих больных на каталках, и сенцовская компания, казалось, заполнила его до отказа. Сенцов даже решил, что лифт застрянет сейчас между этажами, не выдержав весовой нагрузки… Щепкины были похожи друг на друга, как брат и сестра: оба низкорослые, пухленькие, румяные. Даже пострижены одинаково: у него коротенькая мужская стрижка и у неё — тоже, точно такая же. У них даже куртки оказались одного цвета — тёмно-зелёные, и брюки одинаковые, чёрные. Агеевы же были разведены, и из-за этого, наверное, и оказались такими разными — она — длиннотелая, яркая особа, волосы которой, несмотря на бальзаковский возраст, являлись нестерпимо рыжими. А он — невзрачный, сухонький сморчок, седой, обделённый судьбою и с виду несчастный. Щепкины постоянно болтали между собой, а Агеевы — натянуто молчали, стоя в разных углах. Около Сенцова постоянно крутилась Дарья Хвостова — надоедала вопросами своими, из-за которых Константин даже решил, что у неё с Ярославом всё было далеко не идеальным, и она, с виду бедная овечка, вовсе не радовалась неожиданному возвращению мужа.

— Итак, что я могу сказать вам по Хвостову! — основательный голос Ивана Давыдовича перекрыл все стрекочущие голоса, и Сенцов, выходя из лифта в пахнущее хлоркой неизвестное пространство, даже обрадовался тому, что врач заговорил: замолчала Хвостова.

— Пациент тяжёл, тяжёл! — оценил состояние Полесуна психиатр, а вокруг него были наклеены фотообои, изображающие кадры из мультфильмов — наверное, для психов так положено, чтобы были весёлые слонята, черепашки и зайцы. — Я поработал с ним гипнозом и определил, что гражданин Хвостов страдает ретроградной амнезией в сочетании с так называемым синдромом Маугли! Он не понимает человеческий язык, не знает, как себя вести и не может существовать в человеческом обществе…

— Он сожрал мою дочь!! — неожиданно грозно зарычал Глеб Агеев, отец погибшей Марты, выскочив вдруг из общей толпы и стиснув кулаки так, словно бы собрался колотить Ивана Давыдовича. — Чёрт, будь моя воля — я бы сам придушил эту тварь!

— Спокойно! — ухмыльнулся Иван Давыдович, словно намекая на то, что сейчас из пугающих недр больничных коридоров явятся крепкие санитары, схватят вспыльчивого Агеева под ручки и уведут туда, откуда нет возврата. — А с Хвостовым утешает лишь одно! Его амнезия произошла из-за сильного удара головой — он свалился с высоты и получил гематому головного мозга. А вот синдром Маугли он приобрёл из-за того, что не смог выбраться из леса и пять лет прожил жизнью зверя. Это излечимо, и я почти что его излечил. Итак, Оленька, давайте доставим Хвостова сюда! — распорядился он, а медсестра, кивнув, исчезла, ускользнув в один из таинственных коридоров.

— Сейчас нам доставят пациента, и я могу утверждать: после полученного лечения он сможет с вами пообщаться!

Сенцов ожидал, что Дарья обрадуется, или улыбнётся, хотя бы… Однако она, одетая, как монашка, в рясообразное серое платье и серую косынку, торчала со сжатыми губами, и смотрела вокруг себя странно недовольным волчьим взглядом. Константин сразу же заметил этот взгляд, всё сильнее уверяясь в том, что эта скорбная особа что-то скрывает.

— О, а вот и наш Хвостов! — радостно сообщил врач Иван Давыдович, кивнув своей «чертовской» головой, на которой только рогов недостаёт для полноты картины. Сенцов обернулся туда, куда показал «мистический» врач, и увидел, что из «тёмных глубин» явились два крепких санитара, в компании которых топал хвостов. Да, теперь это не Полесун, а Хвостов — его постригли и отбрили от лешей бородищи, вернув ему тот облик, в котором участковый Хвостов Ярослав был когда-то давно сфотографирован для доски почёта. Только сейчас на нём не было милицейской формы — грустный Хвостов был наряжен в унылую больничную пижаму — сероватую, с выцветшими коричневыми полосками. За Хвостовым следовала попятам медсестра Оленька, и, когда Хвостова подвели — она поспешила вырваться вперёд и громко сообщить:

— Хвостов приведён!

— Отлично! — расплылся в улыбке Иван Давыдович, жестом подозвав санитаров поближе, чтобы те подвели Хвостова.

Константин неотрывно следил за Дарьей, а та, вопреки ожиданиям Сенцова, вовсе не бросилась обнимать «воскресшего» мужа, а всё высилась, сжимая свои губы в тонкую прямую линию.

Щепкины вдвоём вытащились на Хвостова, Агеевы — те впервые за день сегодняшний заговорили друг с другом, сердито фыркая, а побритый Хвостов лишь смущённо улыбался, глядя на многочисленных своих гостей. Он уже не рычал, и не зыркал с волчьей свирепостью, не примеривался никого слопать — а только стоял, переминаясь, между двумя санитарами. Наверное, он всё ещё буйный, раз его охраняют такие здоровяки.

— Итак, гражданин Хвостов, — обратился Иван Давыдович к подлеченному «Полесуну», не спуская с лица «демонической» улыбки. — Расскажите, пожалуйста, о себе! Тихо! — шикнул он на всех остальных. — Он стесняется!

Щепкины были безмолвны — только таращились, Агеевы — заглохли, Мышкин с Овсянкиным тоже перестали общаться, Дарья — не проронила ни слова, и Константин молчал. А Хвостов, потоптавшись, негромко и не очень внятно из-за отсутствия зубов, произнёс:

— Меня зовут Хвостов Ярослав, я — милиционер…

Всё, на большее его не хватило, и Ярослав заглох, переминаясь и теребя свои руки, которые, кажется, мешали ему существовать.

— Ну, вот, что и требовалось доказать! — хохотнул Иван Давыдович и вытащил из кармана диктофон. — Как я уже говорил, я поработал с ним гипнозом, и выяснил некоторые подробности его злоключений. Предлагаю вам пройти в комнату отдыха, где мы прослушаем эту запись!

Комната отдыха оказалась обширной — целый зал, наполненный диванами, креслами, стульями, столиками… Вся мебель оказалась привинчена к полу намертво, да такими болтами, какими привинчивают к опорам рекламные щиты. Привинчен был и телевизор, что высился в самой середине обширного пространства, установленный на кубастую привинченную тумбочку. Стены и тут были весёлые: все в зверушках, Белоснежках, яблочках — как в детском садике. Сенцов устроился в кресле — на одиночном месте, чтобы рядом с ним никто не ёрзал, отвлекая. Агеевы со Щепкиными поместились на одном диване, Мышкин с Овсянкиным — на другом, а странная Дарья — та тоже заняла кресло, самое дальнее от Сенцова, словно почувствовала, что он наблюдает за ней. Довольный собою, Иван Давыдович включил диктофон, и Константин услышал запись, на которой шепелявый хвостов монотонно говорит…