— И… и куда мне деваться теперь?.. — булькнул Сенцов, опасаясь, как бы его за «эпохальный» прокол не засунули в игрек-генератор.

— В Бу́ркину Фасу́! — выплюнул Красный, отвернувшись в угол. — Я хоть и упустил Кукушникова, но не убил — мы ещё можем его поймать! А что с твоим туристом делать?

— Хочешь — убей теперь меня! — протарахтел в ответ Сенцов и тоже отвернулся.

— Э, нет, брат, убийством ты легко отмажешься! — пробурчал Красный, топчась в углу. — Тебе шеф сейчас такое придумает… Эх, не завидую я тебе, брат Старлей! И как тебя угораздило вляпаться так?

— А он у нас — Робин Гуд! — выплюнул Репейник, возникнув вдруг на игрек-экране и морщась, как гриб-сморчок в очках. — Всегда суперметко стреляет!

— Робин, Робин, где твой лук? — ехидно пошутил Красный и посмотрел на Сенцова, насмешливо подмигнув левым глазом.

Константин скукожился в кресле в сутулый комочек, и лицо его несло печать такой тяжёлой скорби, что Красный даже испугался, отшатнулся и, оглядываясь на товарищей, вопросил полушёпотом:

— Эй, что это с ним?

— Депрессия, — проворчал Бисмарк. — Пойдём, Красный, пускай депрессует — это не смертельно.

— Да, не смертельно! — фыркнула Звонящая. — Он просто будет дальше капуститься!

— Давайте отвезём его в Лас-Вегас — пускай расслабится! — предложил Красный. — А то я что-то боюсь за его здоровье!

— Спать надо ложиться — завтра нам его из морга забирать! — зевнул сонный всклокоченный Рыбкин, чьи лицо и одежда до сих пор оставались в саже.

Константин почувствовал, что сегодняшней ночью не сможет спать. Совесть вцепилась в него с такой силой и болью, что казалось, ещё немножко — и она просто перегрызёт ему горло… Если Сенцов поедет в ретоподъезд и останется один на один со своей совестью — то очень возможно, что он среди ночи перережет себе вены, выпрыгнет из окошка, или откроет газ… Нет уж, лучше не пытаться сегодня спать, а поехать в их хвалёный Лас-Вегас и утопить проклятую совесть в вине и азартных играх.

— Я поеду в Лас-Вегас… — пискнул Сенцов, с ужасом обнаружив, что его голос дрожит.

— И я — в Лас-Вегас! — поддержала Сенцова Звонящая.

— Я тоже поеду! — отказался от сна Красный.

— И я! — гаркнул Бисмарк.

— Э, ребята, а спать? — изумился Рыбкин, который всё ещё оставался помешан на здоровом образе жизни.

— Хочешь — спи! — фыркнула Звонящая, поднялась с дивана и широкм шагом двинулась к переборке, собираясь открыть её и выйти в коридор.

Повинуясь карточке, переборка полушно поднялась, Звонящая шагнула в коридор, и тут же столкнулась с Репейником.

— Я тоже поеду в Лас-Вегас! — Репейник вдвинулся в кают-компанию и развалился один на свободном на кожаном диване, с аппетитом тигра уплетая гигантский бутерброд из целого батона с толстыми кружками клбасы. — А то мозги скоро выскочат!

— Ты проброс Кукушникова пробил? — надвинулась на него Звонящая — хорошо, что она сдала пистолет.

— Та, пробил, пробил! — фыркнул Репейник. — Он в сорок втором, в Еленовских Карьерах!

— «Домой» вернулся! — прокомментировал Красный, а сам думал о том, какой из своих сорока смокингов ему сегодня нацепить в Лас-Вегас?

— Я ещё и не такое пробил! — бурчал Репейник, не забывая откусывать. — И вообще, чем больше я пробиваю, тем сильнее хочется стереть себе память, чёрт!

— Ладно, хватит ныть, поехали! — постановила Звонящая. — А то так всю ночь здесь проторчим!

Красный был прав: Лас-Вегас, действительно, лечит больные нервы. Неоновый свет фантастических вывесок — просто фонтаны света, буквально, заливали душевные раны, превращая боль в апатию. Товарищи привели Сенцова в небывалое казино, построенное в виде египетского сфинкса, усадили за зелёное сукно игрового стола… Смерть туриста как-то отползла на десятый план, сделалась каким-то второстепенным, неинтересным событием, вроде перемены погоды. Тут было много пёстрых людей, а Сенцов никого из них не знал. Он просто уныло бросал карты и думал о Кате. Катя безраздельно занимала его мозги, оттеснив куда-то за пределы сознания и совесть, и неинтересную смерть никому не нужного Траурихлигена, и дурацкий хроносбой, который, якобы, может из-за неё произойти. Глаза Сенцова были устремлены в стол — он словно бы внимательно следил за игрой: проиграть Красному — это же просто позор! Однако перед его глазами стояла только лишь Катя — такая, какой она приходила на похороны его условного трупа — заплаканная, в чёрной косынке и без Степана. Похоже, Кате всё ещё не безразличен Сенцов, раз она плакала, идя за гробом… И как она там? Мучается со своим жирным бухгалтером…

У приземистого и длинного, похожего на гроб, здания морга тихонько остановились две машины. Они выключили фары и почти слились с темнотою ночи, потому что обе были выкрашены в чёрный цвет. В благородных очертаниях первой машины угадывался «Кадиллак». А вторая представляла собою кубастый микроавтобус. «Кадиллак» распахнул глянцевитую дверцу, и из-за неё выбрался человек. Выбрался неуклюже, подолом длинного плаща зацепившись за сиденье, и едва из-за этого не упал.

— Чёрт! — он ругнулся довольно громко и рукою сдвинул на затылок широкополую чёрную шляпу, которая была велика ему и постоянно сваливалась на глаза.

— Тише, Теплицкий! — шёпотом предостерёг его второй человек, который вылез следом и аккуратно, негромко захлопнул дверцу. Он был одет не так экстравагантно, не имел ни плаща, ни шляпы — только короткую чёрную куртку, брюки и маленькую чёрную шапочку-маску.

— Дурацкий плащ! — пробормотал Теплицкий, оправляя складки плаща, который был ему велик так же, как и шляпа. — Миркин! — зашипел он на своего спутника. — Хватит копаться, идём!

— И зачем тебе всё это?.. — скептически пробормотал Миркин, почесав под маскою нос.

Около микроавтобуса тем временем кипела работа: два человека, похожие в сумерках на две тени, открыли его заднюю дверь и выкатывали из-за неё больничную каталку, на которой что-то или кто-то лежал под белой простынёй. Простыня резким квадратом выделялась в ночи, что разозлило Теплицкого и заставило его подойти и сказать:

— Геккон! Неужели нельзя было найти другую простынь??

— Шеф, в моргах только белыми накрывают, — пробухтел Геккон, выкатив каталку из машины, плавно опустив её на пыльную дорожку, мощённую красной плиткой, которая в темноте казалась чёрной.

— Ладно, покатили быстрее! — распорядился Теплицкий и королём пошёл впереди всех. За Теплицким топал Миркин, а за Миркиным Геккон и Третий катили каталку с заметной белой простынёю. Едва они приблизились к двери морга, что выделялась на его серой стене тёмным прямоугольником — дверь немного приоткрылась, и из-за неё высунулся тощий длинный нос.

— Заходите, всё готово! — прошептал этот нос, который принадлежал подкупленному Теплицким санитару.

Санитар впустил их во мглистый, унылый коридор, по которому людей вперёд ногами вывозят в последний путь. По светло-зелёному потолку тянулся однообразный ряд белесых ламп дневного света, из которых горело всего три — чтобы не создавать лишней иллюминации. Вдоль стен, «украшенных» жутковатым, «мёртвым» белым кафелем, стояли длинные скамьи для тех, кто ожидал выдачи покойников. Сейчас, глубокой ночью, все скамьи пустовали, в коридоре висела зловещая тишина смерти, и Теплицкий даже ёжился, слыша эхо собственных шагов. Интересно, есть ли тут привидения? Кажется, да… Кто-то там, непонятно где, бормочет что-то гнусавым голосом…

— У вас свой покойник? — буднично осведомился санитар, идя впереди и не оглядываясь. — А то у меня лишних нету.

— Свой! — обнадёжил его Теплицкий, кажется, слишком громко, потому что его выкрик эхом пролетел по коридору и замер под потолком.

— Ты очень шумный, Теплицкий! — заметил профессор Миркин, стянув с лица маску, от которой у него страшно чесался нос и обе щеки.

— Всё, цыц! — шепнул Теплицкий и заглох.