— Ну? — прошептал сзади Красный и пихнул Сенцова в спину кулаком.

Константин сообразил, что создаёт неловкую паузу — Траурихлиген никогда не стал бы тянуть время и отворачиваться от партизана, он никогда бы не осознал вины…

— Да конопать его уже! — бесился в коридоре Бисмарк, шумно сопя.

Солдат в углу камеры выглядел безучастным. Он молча удерживал партизана на мушке, хотя его глазки так и стреляли за спину Сенцова — разглядывали Красного и Бисмарка.

— Дойч швайн! — внезапно подал голос пленный партизан, распрямив плечи, и вперил в переносицу Константина взгляд, наполненный испепеляющей ненавистью.

Сенцов даже испугался — ему на миг показалось, что этот пленный соплячок продырявит его глазами навылет.

— А? — переспросил Константин, и его голос на миг уподобился мышиному писку.

— Чёрт! — фыркнул в коридоре Бисмарк. — Да не срезайся же ты! Давай, суровее — приговаривай и шагай!

— Я пришёл отомстить тебе за Чижи, гад! — сквозь зубы процедил партизан, ёрзая на скрипучем, рассохшемся стуле. — Помнишь Чижи?

Константин впал в замешательство. Вместо того, чтобы читать подсунутые Звонящей бумажки, он пялился в телик и тупо спал. Он не знал, что это ещё за Чижи, и поэтому снова пискнул:

— А? — только на этот раз — изумлённо.

— Дура-ак! — протянул в коридоре Красный, хлопая себя по лбу. — Ой, дурра-ак!

— Блин, Старлей, ты что, рявкнуть не можешь, или как? — вскипал Бисмарк, почёсывая пудовые кулачищи.

А Сенцов торчал пнём — опять же, по-сенцовски, по-другому не умеет Сенцов… И вдруг что-то произошло. Грызущая совесть внезапно куда-то пропала, а на её месте из небытия возникла испепеляющая ярость. Сенцов чувствовал, как она вскипает внутри него, заполняет, распирает… «Убивай! Убивай! Убивай!» — кричали над ухом страшные голоса, а несчастный тощий партизанишка показался смертельным врагом. Константин скосил на него глаз, неожиданно вспыхнувший адским огнём, и партизан отшатнулся, будто бы увидел во рту Сенцова метровые клыки. Этот животный страх никчёмного человечка ещё больше подогрел ярость, и Сенцов, не понимая даже, что творит, взмахнул чужим стеком и залепил партизану затрещину. Пленный сжал зубы и не пикнул ни звука, удержался на стуле и вновь заговорил, потирая разбитую щеку:

— Я заминировал твой дом, потому что ты там живёшь! Твоя фашистская жизнь в обмен на Чижи!

Ярость внутри Константина забурлила убежавшим молоком, Сенцов замахнулся во второй раз, но раздумал. По-злодейски заложив руки за спину, он вальяжно и напыщенно прошёлся мимо пленного туда-сюда и уверенно заявил:

— Ну, конечно, заминировал! Да, ты герой, но жаль, что безымянный и бесполезный! Завтра ты узнаешь, как у нас награждают героев! — Сенцов перевёл огненный взгляд с партизана на молчаливого солдата и выплюнул:

— Завтра с утра высадить эту амёбу на кол! Всё, я пошёл спать! — сказал Константин Сенцов сам себе, развернулся и покинул шестую камеру, отпихнув с дороги надоедливого Красного.

— Ну, ты, брат и врезал! — восхищался Красный, пока Сенцов шагал по сырому подвальному коридору. — Я даже поверил на секундочку, что ты — фашист! Круто, Старлей!

— Думаю, что скоро ты научишься генералить на фронте, и мы тебе больше не понадобимся! — добавил Бисмарк. — Э, Красный, — он повернул голову назад, потому что Красный шагал в арьергарде и поминутно наступал на пятки. — А чего это такое нашло на Старлея? Чи, правда, генералит?

— Гибрид! — шепнул Красный, уставившись себе под ноги. — Вот только работает он как-то не так…

— Чего? — не понял Бисмарк, и тут же споткнулся, потому что смотрел назад. — Чёрт, ну и пол… Блин… Сапог не напасёшься!

— Личностный гибрид! — повторил Красный, не забывая освещать фонариком свой путь, чтобы не спотыкаться, как Бисмарк. — Я забил ему личность Траурихлигена, чтобы он тут не крякнул, а оно как-то коряво работает…

— Слышь, а ты его часом не попортил? — Бисмарк недоверчиво покосился на Красного и споткнулся во второй раз. — Блин… — ругнулся он, опасаясь, как бы его правый сапог не «разинул пасть» от полного счастья.

— Выкарабкается! — Красный небрежно сделал ручкой и потопал вперёд, украдкой похохатывая над тем, как рослый Бисмарк спотыкается на каждом шагу.

— Думаешь? — пожал плечами Бисмарк, усердно высматривая на полу трещины и камни, чтобы не споткнуться. — Какой-то он странный…

А Сенцов тупо двигал ногами и перемещался вперёд, не слыша того, что о нём говорят, не видя перед собой ничего кроме пустоты. Злость и ярость исчезли, оставив за собою апатию и ещё что-то, что грызло, глодало где-то под ложечкой — наверное, это проснулась совесть. Константин Сенцов не замечал, что держит стек за кожаную петельку для запястья, и последний по-идиотски беспомощно тащится по полу. Из апатии выплывала то Катя, то её бухгалтер, то диван с телевизором, то чёрствый батон… Всё, к чему Сенцов привык за годы жизни, теперь долбило опустевшие мозги кувалдой и кричало басом в самые уши:

— Ты монстр, Сенцов! Ты нас бросил!

Константин отмахивался от них от всех виртуальными руками, но никак не мог одолеть диван: последний напирал вагонеткой и норовил раздавить… А где-то в конце коридора — там, где брезжит размытый свет — заливался адским хохотом подмокший сенцовский телевизор.

— Эй, брат! — вдруг разорвалось над ухом, и Константин едва не упал назад от неожиданности.

ХЛоп! — очень крепкая рука с размаху огрела по плечу, и Сенцов едва не упал назад во второй раз.

— Чего? — гнусаво простонал он, вскинув мутные глазки.

— Старлей, ты как? — пророкотал мощный басовитый глас, и в лицо Константина ударил плотный столб света.

— Боже? — растерянно пискнул Сенцов, забыв на минуточку, что собственно происходит.

— Э, ну, ты кисель! — угрюмо буркнул басовитый глас, а очень крепкая рука хорошенько встряхнула за шиворот.

Константин даже на ногах не удержался, хлопнулся на пол и тут же сообразил, что он до сих пор в подземелье, а над ним нависает Бисмарк и светит в лицо дурацким фашистским фонариком.

— Да ты чего, Бисмарк?? — возмутился Сенцов, копошась на полу червяком, перемазывая мундир Траурихлигена мхом, плесенью и сырой грязюкой.

— Видишь, Красный, — говорил тем временем Бисмарк, отвернувшись от Сенцова. — Он с твоим гибридом по полу начал валяться. Не крякнет?

— Не знаю… — поскрёб макушку Красный, приблизившись к Сенцову на два шага. — Слышь, Бисмарк, подними его, что ли? А то как-то не удобно: Траурихлиген и вдруг разлёгся посреди дороги…

— Ага, — кивнул Бисмарк и сомкнул ручищи поперёк сенцовского туловища.

— Да я сам встану! — отмахнулся от него Константин, суча ногами. — Вы что, ребята, того?

— Да, не! — хохотнул Бисмарк, насильно отдирая Константина от пола. — Это у тебя в мозгах — «ку-ку»! Пошли уже, киселёк!

Хохотнув ещё разочек, Бисмарк лёгонько приподнял Сенцова и взвалил на своё широкое плечо. Константин повис вниз головой, заболтал руками, требуя, чтобы Бисмарк опустил его на пол, но тут приблизился Красный. Константин видел его вверх тормашками, а Красный, ослепляя проклятым фонариком, поднял указательный палец и чуть заметно провёл им по сенцовской шее.

— Поспи, Старлей, — сказал он тихо, как сквозь вату. — Убираемся отсюда, Бисмарк!

Сенцова что-то мягко всколыхнуло, и он будто бы полетел сквозь тёплые плотные облака… А потом и облака исчезли куда-то, пропустив кромешную тьму.

— Заснул… — вырвалось из тьмы.

— Правильно, а то он шумный, как бомбовоз… — прошелестело где-то далеко и снова нырнуло во тьму…

Екатерина Селезнёва открыла глаза. Рывком сев, она судорожно повернула голову и огляделась вокруг. Нет, этого не может быть, она спит, и ей снится сон! Катя спала на улице — не то, что на улице, а посреди какого-то парка или даже леса, и над ней нависали длинные колючие ветки куста…

— А? — в страхе пискнула Катя, пытаясь ущипнуть свою лодыжку…