Едва дыша, Звонящая Спотыкаясь, едва преодолела три широкие ступени из белого мрамора, прошла мимо низкого декоративного заборчика с замысловатыми балясинами, и оказалась перед самым алтарём. Оживший священник улыбался, поздоровавшись по-итальянски, Траурихлиген ему негромко ответил, сказав несколько итальянских слов, которые Звонящая абсолютно не поняла, потому как по-итальянски знала только «пиццу», «си», «равиоли» и «бонджорно». Её руки и ноги были такими холодными, будто бы она провела на морозе много часов, Звонящая их почти что не чувствовала, стояла, как деревянная кукла, сквозь звон в ушах слыша, как священник, читает длинную проповедь опять же на итальянском языке… Он смотрел в свою библию, обложка которой несла на себе золотые украшения и драгоценные камни, а вокруг, кроме его монотонного голоса не слышалось ни звука. Звонящая снова ущипнула себя ледяною рукой, чужой такой, едва чувствительной, потому как думала, что продолжает спать…

— Se accetta di prendere questa ragazza in mogli? — осведомился священник у Траурихлигена, а тот с невозмутимым видом громко ответил:

— Si, certamente!

Потом священник спросил нечто похожее и у неё, а Звонящая, не поняв ни словечка, знала только то, что нужно кивнуть и кивнула, подсознательно убеждая себя в том, что всё ещё спит. Траурихлиген взял её за холодную руку, и осторожно надел на её безымянный палец своё четырёхсотлетнее семейное кольцо, и оно, кажется, было как раз на этот её ледяной палец. Звонящая стояла с поднятой рукой, видела, как Траурихлиген сам надевает второе кольцо себе на палец — понимал, что она, шокированная, вообще не может шевелиться.

— Puo baciare la sposa! — добрым голосом предписал священник и застыл с поднятыми руками, погрузившись в нехрональный ступор.

Звонящая продолжала стоять, а Траурихлиген вдруг повернулся к ней, обнял за талию, резким движением притянув к себе, и поцеловал с неожиданным и пугающим рвением и страстью. У Звонящей аж в глазах потемнело, и подкосились её холодные ноги, она не упала только потому что Траурихлиген её держал, целуя. Из первый поцелуй, который произошёл уже после венчания… Звонящая думала, что он будет как-нибудь более сдержанным, что ли…

— Побежали! — отпустив её, Траурихлиген громко выкрикнул это слово и, взяв её за руку, сорвался с места, чтобы покинуть церковь бегом.

На ногах Звонящей оставались босоножки на высоких тонких «шпильках», а она и не замечала, как бежит на этих шпильках-ходулях, будто летит по воздуху — даже на подол ни разу не наступила.

Солнце скрывалось за верхними этажами ближайших домов, а Звонящая, выскочив в прохладу нехронального вечера, легко сбегала по Испанской лестнице вслед за Траурихлигеном.

Перед фонтаном, на бассейне, на каменной лодке оказалось очень много живых и подвижных голубей, которые клевали разбросанные крошки. Вспугнутые бегущими людьми, они все разом шумно взмыли в вечерний воздух, разлетались, свистя неуклюжими крыльями.

Звонящая удивлялась, как это у неё получается держаться на каблуках, на которых она раньше с трудом ходила, а Траурихлиген вдруг схватил её за обе руки и принялся кружить, и она кружилась вместе с ним среди разлетающихся голубей. Звонящая ни разу не оступилась, ловко переступая с ноги на ногу, а потом вдруг жёстко споткнулась, окончательно лишившись равновесия и размаху полетела прямо в фонтан, рискуя искупаться в нём с головой. Траурихлиген буквально, поймал её в полёте, остановив неуклюжее падение, а она обняла его за плечи, чтобы вернуть потерянное равновесие, их взгляды на миг пересеклись, но она, стесняясь, отвела глаза, уставившись на этих голубей, которые летали тут повсюду, создавая крыльями своими ветерок.

— Ты осторожнее, — предупредил Траурихлиген, не отпуская её. — Бросим монетку на счастье! — сказал он, приблизившись к круглому бассейну, и вынул из кармана ту самую монетку.

— Давай! — весело согласилась Звонящая, а Траурихлиген ловко подбросил свою монетку большим пальцем. Нехрональный пфенниг, сверкнув в последних лучах заходящего солнца, опустился на дно бассейна, продолжая сверкать среди других монет.

— Ты желание загадала? — спросил у неё Траурихлиген.

— Ага, — согласилась Звонящая, и влезла на бортик бассейна собираясь пройти по нему, как когда-то в детстве ходила по бортикам фонтанов с воём родном городе. — Только я не скажу, а то не сбудется!

— Ну, вот, когда сбудется — тогда и скажешь! — улыбнулся Траурихлиген и осторожно повёл её, поддерживая за руку, чтобы Звонящая чего доброго не оступилась и не оказалась в воде.

— Ты знаешь, я думала, что ты другой, — заметила Звонящая, понимая, что ей становится настолько легко разговаривать с Траурихлигеном, будто бы она знает его всю жизнь… Словно они играли в одной песочнице, учились в одном классе…

— И какой же? — насмешливо осведомился Траурихлиген. — Ограниченный и тупо злой?

— Ну, да, как все остальные бандиты! — весело кивнула Звонящая, спрыгнула с бассейна, и впервые обняла его сама, первая, отринув страх перед ним и ненужную теперь стеснительность.

— А теперь ты знаешь, что я не бандит! — нежно улыбнулся ей траурихлиген, и, поцеловав её в щёчку вдруг спросил:

— Скажи, тебе нарвится Венеция?

— Я… там никогда не была… — пискнула Звонящая, чуть дыша. Из-за всепоглощающей работы она почти нигде не была — только в тех городах, куда должна была лететь по заданию опа. А Венеция так в этот список так и не вошла.

— Прекрасно! — обрадовался Траурихлиген, и, подбежав к своей игрек-тачке, пригласил Звонящую внутрь, открыв дверцу пассажира. — Прошу!

— Спасибо! — Звонящая охотно полетела бы в Венецию, и в Париж… даже в Арктику, только чтобы он был рядом.

Заведя игрек-двигатель, Траурихлиген вновь нацепил на себя свой плащ и шляпу.

— Зачем? — удивилась Звонящая, пристёгиваясь. — В Венеции тепло…

— Мы возвращаемся в нормохронос, а там — твой Репейник! — пояснил Траурихлиген, направляя игрек-тачку вертикально вверх, к облакам, которые на глазах темнели, потому что красное солнце исчезало за горизонтом.

— Надо же, а я забыла уже про него… — пробормотала Звонящая, чувствуя, как ей не хочется вовзвращаться ни к Репейнику, и в оп… Она увидела под острыми чёрными крыльями небывалой тачки, как в дымке облаков проносятся незнакомые ей города и веси. Эрих Траурихлиген отпустил руль, и тачка на автопилоте летела над домами лесами, полями, морями… Он не смотрел ни в окно, ни вперёд — только на неё, и всё улыбался, а Звонящая поняла, что ей приятен его взгляд и его улыбка…

— В моём времени тут ужасно — проклятый Муссолини превратил Венецию в гетто — повсюду колючая проволока и эти пленные… — пробормотал Траурихлиген, снимая машину с автопилота, потому что пора было заходить на посадку. — Испортили всю красоту!

Тачка уже опустилась достаточно для того, чтобы видеть, как искрятся на ярком солнце знаменитые каналы, через которые переброшены чудесные мосты. Дворцы, церкви, старинные дома мелькали далеко внизу, оставаясь позади. А потом Траурихлиген вдруг нажал на тормоза, и игрек-Мабах резко завис на месте — прямо над собором Святой Марии, в нескольких метрах от белой куполообразной крыши. У пристании прямо перед собором были привязаны голндолы, и в одной из них гондольер неспеша перебирал струны мандолины, поджидая туристов, чтобы прокатить их по сто евро за полчаса…

— А у нас хорошо! — объявила Звонящая, разглядывая эти гондолы, на которых мечтала прокатиться с детства, даже рисовала себя в виде принцессы, плывущей в гондоле. — Все каналы вычистили, обновили набережные — красота! Это я в новостях смотрела!

Солнце уже зашло, и Венеция зажигала ночные огни, над городом вальяжно вставала полная луна, оставляя на спокойной воде сказочную серебристую «дорожку».

— Хочешь, высадимся на крышу? — спросил у Звонящей Траурихлиген, заставляя тачку нарезать круги над куполом собора.

— Н-нет… я боюсь, — Звонящая отказалась, потому как опасалась оступиться на каблуках и упасть с крыши вниз.