— Что вы буровите, Бобарев??? — Крольчихин, буквально, взорвался, зарычал…

— Правду… — простенько булькнул Бобарев, изминая в своих сдобных пальцах серую фашистскую фуражку, которая уже успела превратиться в серый засаленный блин. Бобареву, скорее всего, придётся новую шить, потому что эту он уже испортил.

— Вы простите, гражданин следователь… — из-за покатого бобаревского плеча выглянул ещё один представитель «звёзд», чья голова обладала блестящей лысиной, а подбородок с трудом нёс чёрную, окладистую бородищу священнослужителя.

— Так! — Крольчихин поспешил его пригвоздить, но бородач робко извинился ещё разок и сказал удивительную вещь:

— Я кое-что видел…

— Фамилия? — следователь тут же решил его определить, чтобы Федор Федорович увековечил ФИО свидетеля в протоколе.

— Зубков, — негромко представился бородач, дёргая себя за бороду. — Геннадий Геннадьевич. Кличка — Бармалей… Я, кажется, понимаю, о ком вы говорите… Я их видел, но поверьте, гражданин следователь, это не наш клуб…

— О, а вот это уже интересно! — довольно оценил Крольчихин и даже улыбнулся, потирая руки. — Ну же, Зубков, продолжайте, чего заглохли? Где и когда вы их видели?

— Ночью… — Зубков Бармалей перешёл на заговорщицкий шёпот, а его лице отчётливо проступал из-под бороды страх.

— Громче говорите! — заставил Крольчихин, потому что заговорщицкий шёпот Зубкова был шепеляв и неразборчив.

— На прошлой неделе, — выдавил из себя Зубков, ёрзая. От страха ёрзал Зубков, потому что те граждане, которых он увидел однажды ночью, почти неделю назад, около складского здания в нежилом районе, и впрямь, были страшны… Геннадий Зубков лазал на террикон, потому что один из его товарищей чернокопателей как-то обмолвился за бутылкой пива, что в шахтном отвале видели останки фашистских солдат при наградах. Зубков решил раскопать парочку «железных крестов» и продать их через Интернет, чтобы заработать копеечку на новый мобильник, но в ту роковую ночь его постигла досадная неудача. В разноцветной земле террикона никаких останков не оказалось — только собачий череп и хлам какой-то, которому грош цена. Кроме того, спускаясь, Зубков неуклюже провалился в какую-то узкую яму, где застрял, зацепившись сумкой копателя, и выбирался до самой поздней ночи. Далеко за полночь ему удалось выпростаться из коварной ловушки, лишившись и сумки копателя, и ремня, и шапки, и правого ботинка… Всё это сгинуло навечно, провалившись в глубокие узкие недра, куда сам Зубков просто чудом не сорвался, а то бы сгинул и сам. В адской темноте спустился Геннадий с террикона и попал в нежилой район, где понастроили множество низких серых складов, где частники хранят свои товары… Склады давно уже закрылись, и все низкие здания были наглухо закупорены и темны. Зубков перешёл широкий пустырь, заросший древовидными бурьянами, вступил на территорию нежилой застройки и… тут же попятился, стремясь скрыться. Один из складов был открыт. В низком кубическом здании горел яркий свет, створки ворот — распахнуты настежь, и около них бродят какие-то непонятные личности… Зубкова пронзил страх: он заметил у каждого из них оружие, да непростое, а пистолет-пулемёт МР-38, из которых стреляли немецкие солдаты времён Второй мировой войны. Скрывшись в темноте, Геннадий осторожно выглянул и принялся за ними наблюдать, ожидая, когда эти типы «свернут лавочку» и исчезнут. Возясь, они не давали Геннадию пройти через нежилую территорию к шоссе, где он оставил свой скутер, поэтому Зубков оказался в ловушке между ними и терриконом. Наблюдая, Геннадий заметил в этих типах ещё одну пугающую странность: немецкие мундиры. Каждый из них был одет в полевой мундир СС, оснащён надвинутой каской, вооружён МР-38… Они таскали там какие-то ящики — одни ящики на склад, другие — со склада, выстраивая их прямо на асфальтовом пятачке перед воротами. Все они казались одинаковыми, поразительно похожие на настоящих солдат СС, и двигались точно, чётко, слаженно, словно запрограммированные роботы… Но один из них выделялся — он ничего не таскал, никуда не бегал, а просто возвышался в чёрном кожаном плаще, теребя в руках какую-то плётку. Кажется, это был их начальник — он изредка поднимал свободную от плётки руку и показывал, куда «аномальные солдаты» должны были поставить очередной ящик. На голове начальника красовалась фуражка — чёрная, опять же эсэсовская, намётанный взгляд чёрного копателя Зубкова тут же выделил её, заставив Геннадия испугаться. Наверняка, это какой-то военно-исторический клуб, вроде их «Звезды», но какой-то другой, потому как оружие их было настоящим, боевым! И в ту ночь они сделали нечто ужасное. Притаившись за остатком мёртвого, полусгоревшего от удара молнии одинокого дерева, Геннадий Зубков заметил, как через пустырь семенит незнакомец, обряженный в косматые лохмотья бомжа. Загребая грязь своими разными ботинками, бородатый, всклокоченный бродяга выбрался из бурьянов на асфальт и потопал прямо к ним, к этим «аномальным», очевидно, собираясь попросить у них милостыни какой… Наверное, этот бомж едва видит или страдает расстройством психики, потому что ни один нормальный человек не решился бы подходить к такой устрашающей армии… А он подобрался, и даже принялся болтать с ними… Высокий начальник в фуражке рубанул воздух плёткой, сдвинув свои острые брови, и тут же один «аномальный солдат» молча вскинул МР-38 и лишил бродягу его жалкой жизни, пристрелив короткой очередью. В тишине ужасной ночи стрёкот пистолета пулемёта разорвал воздух, а страшный начальник указал плёткой куда-то в бурьяны, прокаркав невесть что свирепым голосом. Тут же два «аномальных солдата» подхватили бездыханное тело за руки за ноги и оттащили туда, во тьму…

Геннадий Зубков не выдержал чудовищного напряжения, вскочил на свои бешеные ноги и рванул оттуда прочь, сминая бурьяны… Разутая нога больно накалывалась на что-то во тьме, но Зубкову было на неё начихать — жизнь дороже, чем какая-то нога… Начихал он тогда и на свой оставленный скутер — поймал попутку на другом шоссе и добрался до дома… Нога Зубкова болела, израненная, он до сих пор хромал, залечивая раны йодом и пластырем… Но, похоже, к врачу, всё же, придётся пойти…

— Они убили его, вы понимаете?? — Зубков, буквально, пищал, а его большие глаза, сидящие на худом лице, были до краёв наполнены липким страхом. Он даже Крольчихина слегка припугнул своими дикими воплями, и Федор Федоровича — тоже. Федор Федорович на огромной скорости выводил мелкие буквы, успевая записывать всё, что пропищал Зубков, но запись об убийстве бомжа напомнила корявую кардиограмму… Тут практически ни слова не разобрать, да ещё и орфографических ошибок полно… кажется, придётся портить этот протокол и переписывать, отвалив за перечёркнутый бланк собственные деньги из собственной кровной зарплаты…

— Зубков, пишите адрес! — Крольчихин метнул в Бармалея лист бумаги с ручкой и заставил написать адрес «аномального склада».

Бармалей молча взял ручку в левую руку, потому как являлся левшой и коряво нацарапал несколько слов с наклоном в другую сторону.

— Вот… — прошептал он, а остальные «звёзды» взирали на него с трепетом — надо же в такую историю вляпаться…

Крольчихин рьяно выхватил из костлявой руки Бармалея лист, пробежал глазами, хмыкнул «Угу!», после чего напал на уже известного милиции Комарчука Немца:

— Гражданин Комарчук! — рявкнул он, нечаянно смяв лист в кулаке. — Как президент своего клуба вы должны были общаться с другими клубами!

— Д-да… — крякнул огорошенный Комарчук, который в серых стенах допросной уже попрощался со своей свободой.

— С какими?? — Крольчихин вцепился в него своими виртуальными клешнями, не оставляя шанса соврать.

— Ну, «Вымпел», «Энтузиаст»… это у нас, в Донецке… — Комарчук принялся перечислять, подкатив глазки под унылый сероватый потолок. — Потом, в Киеве, «Костёр», во Львове, «Прапор», в Москве «Память», и в Финляндии этот… забыл… к нам оттуда ещё волонтёр приедет, сыграть роль Траурихлигена на нашей реконструкции…

— Этот волонтёр?? — уточнил Крольчихин, показав Комарчуку фоторобот печально известного «мусорного киллера».