«Клянусь вот этим хлебом!» — говорил человек, и надо было верить.

«Нечем накормить гостя — предложи лепешку, и ты уже накормил!» — говорили взрослые. А тетушка Бибиойша с презрением отзывалась об одном нашем соседе-скупердяе:

— Разве в его доме потратили хоть горсть муки на гостей? Разве кто-нибудь отведал кусок с его дастархана? А к тем, которые жалеют поделиться, и почтения у людей нет! Вы заметьте, наш сосед скуп даже на ласковое слово, никого улыбкой не порадует. Почему? Да потому, что скупость и сердечная черствость, они рядышком ходят. Родные сестрицы!

— Поделиться-то не жаль, но если нечем? Тогда никто и не взглянет в твою сторону, тебя и за пса не сочтут! — сказала однажды наша соседка тетушка Бибия́к, когда женщины собрались у нас посудачить о том о сем.

— Верно, верно! — вступила в разговор тетя Фатима. — Ни одного нищего я от ворот не отпустила без куска. Да что там нищие! Знакомые придут по делу, не хотят зайти, торопятся, так ведь и им непременно вынесешь на подносе пару лепешек. Кто из нас так не делает? Обычай… Но вот что вы мне скажите: как быть, если твоя собственная рука пуста и ты не можешь ничем поделиться? Права сестрица Бибияк: тебя и за собаку не сочтут! Ославят за то, что не вышла с подносом к путнику! Разве не так?

— Так, да не так… — произнесла моя бабушка. — Я больше согласна с Бибиойшой: не о бедности нам рассуждать надо, а о скупости. Голодные времена ушли. Советская власть как говорит? Не ленись, работай — и будешь сыт, будешь всегда иметь свой кусок… Но иметь — полдела, а вот уметь поделиться… Это и должно быть делом нашего сердца! Верно сказала Бибиойша о скаредах: черствые у них сердца. Бывают ведь такие люди, что скорее дадут заплесневеть ломтю, чем протянут его голодному… В почете не тот должен быть, кто лепешку имеет, а тот, кто поделится ею с неимущим!

Хлеб… Хлебом жив человек. Хлеб радует. Хлеб учит. Когда уходит гость, хозяин или хозяйка предлагают ему, как бы он сыт ни был, лепешку: «Возьмите с собой! От такого ведь не положено отказываться…» Если гость уклоняется, ему говорят поучительные слова, напоминающие о святости дара: «Хлеб велик или ты велик?» После этого уже нельзя отказаться. Надо хотя бы надломить лепешку и съесть кусочек.

Каждый вечер у наших ворот раздается голос пастуха: «Оши халол![26] Честный хлеб полагается!» Я тотчас выношу ему лепешку; опаленный солнцем человек в поношенной одежде кладет хлеб в сумку и, постукивая палкой, идет к следующим воротам, чтобы и там напомнить: «Оши халол!»

— Почему так? — допытываюсь я у бабушки. — Он имеет право требовать?

— Люди должны дать ему… От чистого сердца дают! Ведь он служит людям. День-деньской он пасет чужой скот, с утра до вечера в степи, и под солнцем горячим, и под дождем… И нашу козочку пасет. Он помощник каждому дому. Как же не дать ему что-нибудь со своего очага? Тепло очага даем. Ты разве не видел, как некоторые люди стараются съесть кусочек от лепешки пастуха? Это чтобы приобщиться к добру. Тоже «оши халол».

Хлеб величественнее всего. Он «старше» всех. Вот что я хочу сказать такими словами. При появлении старшего по возрасту у нас все встают, чтобы выразить почтение к его годам. Но если этот старший подсел к накрытому дастархану, то никто не встает: здесь «старший» и самый почитаемый уже есть. Это — хлеб.

Хлеб отпугивал злые силы. Хлеб не давал торжествовать неправде. Так твердили нам взрослые. И мы этому верили.

В детстве я наслушался сказок о джиннах, оборотнях, дивах и пери[27]. До того наслушался, что мне стали сниться страшные сны. И начал бояться темноты.

— От человека, имеющего при себе хлеб, джинны и оборотни за версту убегают! — сказала мне однажды бабушка.

С тех пор я не забывал сунуть в карман или за пазуху кусок лепешки, если отправлялся куда-нибудь вечером. И в мое сердце вселялись бесстрашие, отвага.

О том, что клялись у нас хлебом, я уже говорил. Это делали не только взрослые, но и мы, дети.

Однажды мы играли в орехи, Бозор нацелился было своей битой, как в этот миг появился Гани и накинулся на Бозора. Схватил его за воротник и грозно спросил:

— Что ты про меня наговорил Мухаммади? Отвечай!

— Зачем выдумываешь? Отстань… — тщетно вырывался Бозор.

— Нет, ты сказал, что я грозился поколотить Хасана. Говорил ты Мухаммади такую неправду про меня?

— Нет! Хлеб меня накажет, если я говорил такое!

Гани тотчас отпустил Бозора. «Хлеб накажет» или «Хлеб пусть меня ослепит, если я вру» — это были страшные клятвы. Мы верили, что лжецы, предатели, трусы и вправду будут наказаны, если клятва окажется лживой.

«Да как же вы можете мне не верить, если перед нами хлеб лежит!» — такое восклицание я не раз слышал в детстве от сидящих за дастарханом.

«Очаг» и «хлеб». Два слова, которые не отделить от слова «семья», — так помнится мне с самого детства.

Объединение двух любящих в семью начинается с помолвки, а потом уже пойдут прочие свадебные церемонии, само заключение брака. Так вот, помолвка у нас называется «ноншикано́н» — «разламывание лепешки». Будущие муж и жена как бы говорили друг другу и людям: «Все в своей жизни мы будем делить пополам!»

В грустных семейных историях тоже поминалось слово «хлеб». Однажды пришла к нам печальная и расстроенная бабушкина племянница Зухра́. Она жаловалась на свою жизнь и наконец призналась, что хочет развестись с мужем.

— Ну-ка рассказывай все как есть, — потребовала бабушка. — Чем плох для тебя твой муженек?

— Его мать меня без конца пилит! «Невестка, вы не то сделали…», «Невестка, вы не так шагнули…» — только это и слышишь от нее. Сварливая она. Надоела мне моя свекровь!

— А муж-то каков? — пристала бабушка. — Я тебя ведь о муже спросила.

— Да он-то у меня хороший. Не в чем упрекнуть.

— Если так, отправляйся домой и живи, — велела бабушка. — А то получится у тебя как в поговорке: ради одной горошины человек целый бассейн воды выпил. Муж хорош? Вот и живи. Не губи свою судьбу.

Бабушкин совет Зухре не понравился. Она продолжала ворчать и оплакивать свое семейное счастье.

Тогда из уст бабушки прозвучало заветное слово. Оно, оказывается, и в подобных случаях помочь способно. «Не отворачивайся от хлеба», — примерно так можно перевести сказанное бабушкой. Не отталкивай, не отвергай. Это и неблагодарно, и неосмотрительно. Счастьем надо дорожить. Даже кусочек счастья не должен заваляться в пыли под ногами прохожих…

Хлеб своей чудодейственной силой помогает исцелиться от болезней — мы верили и в это.

Помню, я заболел, да, как назло, в базарный день. В такой день бабушке недосуг сидеть дома возле захворавшего внука, надо спешить продать сшитый халат и купить отрез для нового.

Бабушка по пути на базар забежала к тете Мунисе, попросила ее присмотреть за мной.

Тетя пришла не одна, а со своей свекровью, бабушкой Собиро́й. Они накрошили в горячий чай два ломтика лепешки, заставили меня съесть. Мне стало немного легче. Лоб покрылся испариной.

Бабушка Собира приложила ладони к моим вискам, пристально посмотрела мне в глаза и сказала, что кто-то напустил на меня порчу. Надо изгнать зло из моего тела. Она сразу этим и занялась, для чего взяла в руки кусок лепешки, склонилась надо мной и начала что-то шептать. Ее седые волосы выбились из-под кисейного платка и светились словно белый шелк. Тусклые глаза с редкими ресницами задумчиво щурились, бескровные губы беспрерывно шевелились.

Произнося молитву, бабушка Собира то и дело прижимала хлеб к моему животу, описывала этим ломтиком круги у меня над головой. Потом спрятала его в пестрый платок, завязала узел и ушла, сказав на прощанье: «Теперь поправишься».