Я знал, что она сделает: она скормит этот кусок лепешки собаке, чтобы мой недуг перешел к животному, а я выздоровел.

Конечно, позже, когда я подрос, то уже не очень-то верил в такое врачевание, каким занималась бабушка Собира. А тогда верил. Верил потому, что привык преклоняться перед всемогущей силой хлеба. Когда бабушка Собира прикладывала лепешку к моему телу, я прямо-таки осязал, как уходит боль.

Хлеб…

Моя бабушка раскатывает тесто. Из круглых колобков получаются плоские белые, пока что сырые лепешки. Бабушка ловко накалывает серединку каждой остриями перьев, чтобы тесто лучше пропекалось.

Раскален танур. Бабушка быстро сажает туда одно за другим свои изделия. Через несколько минут она просовывает в танур руку в специальном нарукавнике, и появляются на свет они, наши хлебы, наши лоснящиеся, румяные горячие лепешки. Бабушка складывает их стопой в корзину, опрыскивает водой.

Как хорош хлеб, только что вынутый из печи! Как он радует глаз, как он ароматен и вкусен!

Хлеб — кормилец. Услада наша. Без него дом не дом.

Разве можно не почитать его, разве можно не верить в его чудодейственную силу и святость?!

МОЙ САМЫЙ БЛИЗКИЙ ДРУГ

Мой самый лучший друг из всех друзей Исмаил. Даже о прочитанной книге хочется рассказать прежде всего ему. Он всегда поймет, почему мне что-то не нравится, а что-то по душе. Потому что он друг.

…Я читаю книгу. Лампа перед моей постелью, я лежу и читаю, тороплюсь проглотить еще несколько страниц, пока бабушка не прикрикнет: «Уснешь ты наконец или нет?!»

Книгу эту мне дал ака Мару́ф, у него в доме на нескольких полочках чуть ли не библиотека. Я думал, что не одолею эту книгу и за две недели. Взял позавчера, половина уже прочитана. Эта книга не похожа на те, которые я до сих пор знал. Или на те, о которых так хвалебно отзываются начитанные женщины-грамотеи: про ишана Машра́ба, пророка Али и его сыновей Хасана и Хусайна, про Амирхазму́ и Боборавша́на, про необыкновенные чудеса…

Я зачитался книгой про другое, про обыкновенных людей. Это несчастные бедняки, они живут в кишлаках среди глухих гор. Их угнетают баи и богачи. И все равно люди труда не теряют веру и надежду, преклоняются перед красотой своих гор и необыкновенных девушек. Ни одной небылицы в книге нет, хотя написана она так, словно речь идет о сказочных событиях.

Бабушка уже улеглась, закрыла глаза, задремала. Я обрадованно покосился в ее сторону: спит, забыла про меня… Но она встрепенулась, не спит, предалась каким-то своим невеселым думам.

— Гаси лампу, детка… — устало просит она.

— Сейчас. Только еще минутку. Тут как раз про мальчика-сироту. Такого, как я. И про его бабушку бедняжку, точно такую, как ты. Спи, я сам поставлю лампу на место и погашу…

— Откуда же мне, бедной вдове, напастись керосину, чтобы ты жег его до полуночи? — приподнимается бабушка, хочет отобрать лампу.

Она соглашается подождать еще немного, но гасить огонь будет сама, мне не доверяет. Удается прочесть еще четыре странички и заснуть в надежде, что почитаю еще завтра утром, до ухода в школу. К тому же надо обязательно успеть рассказать прочитанное Исмаилу.

Однако утром, еще не проснувшись толком, я чувствую, что дом и двор полны аромата свежего хлеба, это значит, что мне будет не до чтения: придется идти на базар распродавать бабушкины лепешки. Дня нет, чтобы для меня не нашлась какая-нибудь работа…

Пока бабушка укладывает в корзину хлеб, я выпиваю пиалу чая, зову с крыши Исмаила. Я хочу, чтобы он мне помог сегодня на базаре. Вдвоем веселее. Исмаил — наш родственник, да еще и по двум линиям, так что помочь он всегда обязан. Но меня, кроме того, тянет бывать с ним из-за нашей взаимной приязни.

Мой друг появляется у нашего порога с ивовым обручем на голове. Обруч обмотан мягкой тряпицей, он служит подставкой для корзины с лепешками, которую так удобно носить на голове.

— Хлеб понесу я, а ты иди налегке, но зато рассказывай, что ты там такого занятного прочел еще, — предлагает Исмаил.

Мы так и делаем. Я с жаром рассказываю, Исмаил не перебивает, ему интересно. Мы и не заметили, как поравнялись с чайханой Хавзи Морон.

— О-эй, лепешка! — доносится из чайханы ленивый оклик.

«Лепешка» — это значит, что зовут Исмаила. Мы подбежали к веранде. Парень щеголеватого вида, из кустарей, показывает два пальца. Исмаил присел на корточки, придерживая корзину с боков, а я снял с хлеба чистую тряпицу и достал две самые аппетитные лепешки: ведь это первая продажа, пусть же день получится удачным. Хочется скорее распродать хлеб и успеть почитать еще несколько страничек «Одины́»[28].

Спешим к базару, настоящая торговля там. В воскресные дни покупателей сколько угодно, в будни выгадывает лишь тот, кто рано поспел на базар со своим товаром.

Базар сегодня невелик, но торговля все же будет, — угадываю я сразу, потому что возле базарной чайной и на ее веранде полно народу: там играют музыканты. Нам повезло! Музыкантов трое. Один играет на гиджа́ке, второй на дута́ре, третий на дойре́. С ними рядом сидит красивая женщина с открытым, без паранджи, лицом, что в нашем городе пока еще редкость. Возле женщины девчушка лет пяти, она тоже с удовольствием слушает музыку.

Мы входим под навес крытого рынка, Исмаил ставит корзину и спешит поближе к чайхане, послушать музыку.

— Горячие лепешки, только что из танура! — громко зазываю я, зная, что сейчас набегут со всех сторон, придут и от чайной.

Я огляделся: много ли у меня конкурентов? Поблизости только один худощавый подросток, смахивающий удлиненным лицом на упрямого козла, приготовившегося боднуть. Конкурент так себе; корзина у него, правда, большая, да лепешки не такие, как у меня: и потоньше, и менее аппетитные на вид.

— Тепленькие лепешечки, мягонькие! — распеваю я вовсю.

— «Тепленькие лепешечки»! — передразнил меня противным козлиным голосом мой конкурент и продолжал: — Тепленькая постелька, мягонький голосок…

— Ты что, сдурел? — осведомился я и угрожающе посоветовал: — Занимайся своим делом!

Больше мне некогда было глядеть на этого глупого дразнилку: ко мне шли и шли покупатели, обходя корзину моего конкурента. Ведь всегда так: кто старается перехитрить других, обычно прогадывает. Родители Козлика пожадничали, испекли лепешки толщиной с крылышко мотылька, а теперь как бы не пришлось тащить всю корзину обратно, домой…

Мне приятно, распродажа моя идет быстро; приятно, что Исмаил наслаждается у чайханы музыкой, он ее очень любит.

Опустела корзина. Можно и домой. Времени до школы остается еще много. Удачное утро!

Было удачное, да испортил мне его этот козлоликий… Снедаемый завистью, он подошел ко мне и процедил сквозь зубы грязное ругательство, толкнул меня в грудь. Я устоял на ногах, кинулся к обидчику, схватил его за ворот рубахи, хотя он выше, сильнее меня и старше по возрасту. Пошли в ход кулаки… Пожалуй, мне досталось бы больше, но противник вдруг попятился назад, обескураженно вертя головой, — кто-то тащил его назад за ворот. Это прибежал мне на выручку Исмаил. Он повалил козлоликого наземь и стукнул его кулаком по спине, чтобы образумить.

— Ах, так вас двое?! — закричал Козлик, вскакивая на ноги. — Ну покажу я вам! Придется вам еще увидать горюшко ваших матушек!

Он поплелся к своей корзине, а мы с Исмаилом рассмеялись ему вслед — кто же боится пустых угроз?

— Бежим домой, — предложил я другу. — Корзина пуста с твоей легкой руки.

— Ты иди, а я послушаю музыку. Не обидишься? — взмолился мой друг.

Чего же обижаться? Он спешит к музыкантам, я — к книге. Послушать такую мелодию и я бы согласился, да надо скорее отнести бабушке выручку, чтобы она успела купить муку получше и подешевле. Как жалобно изливает печаль гиджак в руке странствующего музыканта, а дойра вторит: данг… дан-гданг-данг-данг…