Снова увидел плутоватого парня, подошел к нему и спросил:

— Не передумал?

— Нет.

— Может, все-таки уступишь?

Парень, видимо, смекнул, что штиблеты понравились мне, и уперся.

— Шут с тобой! — сказал я и вытащил деньги.

Шел по улице и любовался. Казалось, все смотрят на мою обновку. Придя к тетке Ульяне, разулся, размотал портянки, надел штиблеты. На босу ногу надел. Пожалел, что нет носков. С носками еще лучше было бы. Походил по комнате, прихлопнул подошвой, полюбовался зеркальным блеском кожи и подумал: «В следующий раз брюки куплю. И не какие-нибудь, а в полоску, как у Зыбина. Потом — пальто. Может быть, даже лучше прежнего. Такое отхвачу, что все ахнут».

Переобуваться не хотелось, и я продолжал разгуливать по комнате, любуясь штиблетами. Я радовался обновке, как ребенок. У меня никогда не было такой красивой обуви. Когда началась война, я был мальчишкой. Летом носил тапочки, осенью и зимой самые обыкновенные ботинки — на кожимите или резине. И носил все хлопчатобумажное, сшитое из материи в рубчик, которую бабка называла «чертовой кожей». Она говорила, что «чертовой коже» износу нет, что эта материя самая подходящая для мальчишек.

В детстве я не очень-то разбирался в одежде: что сошьют, то и сошьют. А сейчас — нет. Сейчас мне очень хотелось пофорсить.

Штиблеты поскрипывали. Я не мог убрать улыбку. Приятно, черт побери, ходить в такой обуви! Это не армейские сапоги — тупоносые, тяжелые. В штиблетах нога совсем по-другому смотрится. «Сегодня вечером в кино пойду, — решил я. — Пусть Серафим Иванович один едет, если хочет. А я — в кино». Левую ногу жало чуть, но я не обращал на это внимания. «Разносятся», — думал я, не сводя со штиблет глаз.

Тетка Ульяна хлопотала на дворе, Серафим Иванович спал в соседней комнате. Во время наших вояжей он караулил чемоданы. Он боялся, что их украдут, и ночью не смыкал глаз. Отсыпался он только у тетки Ульяны.

Я слышал его храп с посвистом. Потом храп прекратился, и Серафим Иванович, опухший от сна, ввалился в комнату. Скосил глаза на мои ноги:

— Обновки справил?

— Ага.

— Покажь!

Я снял штиблеты.

Серафим Иванович опустился с деловым видом на стул (стул тотчас издал скрип), повертел в руках штиблеты, постучал согнутым пальцем по покрытой черной краской подошве и сказал:

— Кордон.

— Много вы понимаете! — возмутился я. — Это настоящая кожа.

— Давай на спор? — Серафим Иванович ухмыльнулся.

— А на что?

— На сотнягу.

Мы ударили по рукам. Серафим Иванович еще раз постучал по подошве, отколупнул желтым ногтем лоскуток.

— Смотри сам.

Мама родная! Я чуть не выругался.

— Лопух ты, — сказал Серафим Иванович. — Посоветовался бы, прежде чем покупать. Здешние кустари только энтим и живут.

— Сейчас на барахолку побегу! — воскликнул я. — Такой хай устрою, что этому жулику жарко станет!

— Ищи ветра в поле. — Серафим Иванович осклабился. — Не найдешь ты энтого человека. Его и след простыл. Плакали твои денежки. Самое большее неделю проносишь. Небось рублей восемьсот отдал?

— Тысячу.

— Еще раз лопух! Энтой обувке, если даже она на коже, красная цена — семь, от силы восемь сотен. Облапошили тебя. И правильно сделали! Вдругорядь умней будь.

Серафим Иванович забрал у меня сотню и ушел к тетке Ульяне. Он любил поболтать с ней, а она с ним. Я напялил на себя сапоги, а штиблеты сунул под диван, чтобы глаза не мозолили. Но горевал я об этих штиблетах недолго. «Чего попусту переживать? — успокоил я себя. — Шальные деньги. Легко пришли, легко ушли. В следующий раз поковыряю подошву, прежде чем покупать».

Вечером мы снова уехали в Майкоп. Вернулись через три дня поздно вечером. Я вошел в комнату с канистрой в руке и вытаращил глаза: за столом, накрытым клеенкой, сидели Валька, Зыбин и тетка Ульяна. Перед ними стояла литровая бутылка с чачей. В миске лежали «синенькие», помидоры.

— С возвращеньицем, — пропела тетка Ульяна. Глаза у нее хмельно туманились, из-под косынки выбивалась прядь.

Зыбин был хмур. По его скулам перекатывались желваки. Челочка липла к потному лбу. За месяц, что мы не виделись, Зыбин не то постарел, не то похудел. С ним что-то произошло — я определил это с первого взгляда, но я посмотрел на него только мельком: мои глаза были устремлены на Вальку.

В комнате был полумрак, тетка Ульяна экономила на электричестве, над столом горела слабая лампочка.

— Накладно стосвечовые, — говорила она не раз. — Да и не люблю я много свету — глаза режет.

Валька сидела рядом с Зыбиным. Стул по другую сторону был свободным. В комнате было жарко, душно, но Валька куталась в платок. Ее лицо я видел смутно. Я скорее почувствовал, чем увидел, что она улыбается.

— Здравствуй, — сказала Валька и выпростала руку из-под платка. Потрогала пучок, покосилась на Зыбина. — Грамотку прислал — приедь, а сам сбёг. Разве так настоящие кавалеры поступають?

— Не трожь его, — пробормотала тетка Ульяна. — Видишь, он от одного твоего вида сомлел. А ему теперь нельзя это. У него теперь невеста есть — Давыдова Анютка. Я третьего дня написала Василисе — намек сделала.

«И кто вас просил?» — рассердился я.

Валька рассмеялась. В ее смехе было превосходство. Ее смех, казалось, говорил: «Анютка — это Анютка, а я — это я!»

Зыбин выпил одним махом стакан и, нетвердо ступая, пошел к двери. Скрип, скрип, скрип — проскрипели в наступившей тишине его сапоги.

— Куда ты, Лешенька? — проворковала Валька. — Мабудь, тебе с нами неладно?

Зыбин остановился, погонял по скулам желваки, посмотрел на Вальку и послушно сел подле нее. «И его приворожила, — подумал я. — А он-то хвастал. — Странно, но в этот момент я гордился Валькой. — Вон она какая! — сказал я сам себе. — Она кого хочешь сломает, перед ней никто не устоит». Разные мысли возникали у меня — и хорошие, и плохие. Плохих было больше. Я решил, что Валька живет с Зыбиным, что она приехала в Сухуми спекульнуть, а не ради меня, и обозлился. Я поставил в угол канистру, снял телогрейку. Я не смотрел на Вальку, но чувствовал: она не спускает с меня глаз.

— Умыться надо, — сказал я — мой голос прозвучал хрипло — и вышел во двор, где висел умывальник с медным хоботком.

Умывался я долго. Я не жалел воды. Я смывал не только дорожную грязь, но и старался остудить себя. Я хотел вести себя так, словно мне наплевать на Вальку. Я хотел показать всем, что она для меня ноль без палочки. А в сердце было совсем другое. Сердце стучало: тук-тук-тук! Сердце говорило: «Валька — это Валька. Ее ни с кем не сравнишь. Пусть она дрянь, пусть она такая-сякая, но она Валька».

Насухо вытеревшись, я вошел в комнату. Валька и Серафим Иванович базарили.

— Все подолом крутишь? — рычал Серафим Иванович. — Все неймется тебе?

— Ага, — ответила Валька, играя глазами.

— Характерная, — пробасил Серафим Иванович.

— А то как же! — весело отозвалась Валька. Она бросила на меня взгляд, усмехнулась и, обращаясь к Серафиму Ивановичу, спросила с подковыркой: — Скажи, Серафим, отчего ты на деньги падок?

— Я их своим горбом добываю! — взревел он. — А ты энтим местом. — И сделал непристойный жест.

Зыбин вскочил. Валька остановила его.

— Э-эх, Серафим! — укоряюще сказала она. — Забыть никак не могёшь, что не польстилась на твое богачество.

Серафим Иванович поерзал на стуле, поломал брови-запятые, покосился на тетку Ульяну. Та погрозила Вальке пальцем и, обернувшись к Серафиму Ивановичу, вскрикнула:

— Ты не обидь сиротку — сестру мою! Ее и без того весь век обижали.

Серафим Иванович засопел и стал есть, откусывая большие куски.

— Садись. — Валька показала на стул подле себя.

Я сел на другой наискось от нее.

Валька усмехнулась. Ее лицо отобразило досаду, по лбу пролегла бороздка — предвестница плохого настроения. Я хоть и мало общался с Валькой, но все же знал, что обозначает эта бороздка. Мне почему-то сделалось весело. Схватив первый попавшийся стакан, я протянул его Серафиму Ивановичу: