— Не понравилось?

Валька огрызнулась. Егор Егорович рассмеялся.

— Вот возьму и завербуюсь, — сказала Валька.

— Только посмей! — Егор Егорович погрозил ей пальцем.

— И посмею, — сказала Валька. — От ваших трудодней скоро ноги протянешь.

— Дай срок, — возразил Егор Егорович. — Поднакопим, извиняюсь, силенок — побольше платить будем.

— Тю-тю! — Валька взмахнула рукой. — Когда рак свистнеть.

— Несознательная ты. — Егор Егорович произнес эти слова мягко, внимательно глядя на нее. Покосившись на меня, он сказал, обращаясь опять к Вальке: — Давно хочу спросить тебя, да все позабываю. — Он кашлянул. — Ты, говорят, когда ездишь, у Василисиной сестры останавливаешься?

— У нее. — Валька насторожилась. — А что?

Егор Егорович снова кашлянул.

— Как она… живет?

В Валькиных глазах засветилось любопытство. Она кинула быстрый взгляд на меня и ответила, улыбаясь Егору Егоровичу:

— Хорошо она живеть. Очень даже хорошо!

— Да? — Егор Егорович оживился. — А мне болтали — выпивает она.

— Вруть! — твердо сказала Валька.

— Обрадовала ты меня. — Егор Егорович улыбнулся и направился чуть ли не бегом к Василию Ивановичу, который, стоя в отдалении, посматривал на Вальку.

— Зачем ты обманула его? — спросил я, когда Егор Егорович отошел.

— Неужто не понимаешь?

— Не понимаю.

Валька поправила платок и сказала:

— Не хочу хорошему человеку лишнее горе доставлять.

Я вспомнил разговор, который состоялся у меня с Егором Егоровичем в станице, и сказал резко:

— А он не очень добрый — ваш председатель.

— Значит, злой? — Валька удивилась. — Да другого такого добряка на всем белом свете нет. Поругался, что ли, с ним?

— Немножко.

— Э-э! — Валька махнула рукой. — Я иной раз как собака с ним лаюсь. А сойдеть досада — никакой обиды нет. Нас вон скольки, а Егор Егорович один. У одного то, у другого это — и все к нему, потому как в нашем хуторе всего пять человек партийных: он, Дарья Игнатьевна, а других ты не знаешь, их сейчас тута нету — Егор Егорович их всех по делам разослал. Вота и приходится нашему председателю как белке вертеться, все дела самому решать, а ведь он не железный. Слышал небось, что порешили в нашем колхозе? Не слышал? Коровник порешили мы строить — вот что, потому как старый никуда не годный. Порешить-то порешили, а бревна, доски где? С одного самана даже нужник не поставишь. Вота Егор Егорович и хлопочеть, начальство в районе теребить, все нашу жизню старается улучшить. Ненароком попадешь ему под горячую руку — не обрадуешься.

Валька говорила горячо, взволнованно. В этот момент она совсем не походила на себя, на ту Вальку, которую я знал, — веселую, чуточку легкомысленную. Я решил перевести разговор на другое и прервал:

— Хватит о председателе! Лучше о нас поговорим. Скажи вот — верно ли, что Василий Иванович к тебе сватался?

Валька сразу преобразилась. Она метнула на меня взгляд, подавила смешок и спросила:

— А ты откудова знаешь?

— От Кондратьевича слышал.

Валька смело взглянула на меня:

— Три раза его сватом присылал.

— Ну-у?..

— Ей-богу!

— А ты?

Валька рассмеялась.

— Ко мне, миленок, не один он сватался. Ко мне ой скольки вашего брата в мужья набивались!

— Чего же ты не вышла?

— Подходящего человека не встретила.

— А я?

Валька стала серьезной. Ее глаза излучали густую синеву, на лбу пролегла складка. Она перекинула конец платка за спину и сказала:

— Не поспешай, миленок, в петлю лезть. Ты ишо молоденький, тебе ишо гулять и гулять надоть…

«Начинается, — обиделся я. — Вчера одно говорила, сегодня другое».

Не обращая внимания на посматривающих на нас людей, Валька потрепала меня по щеке, попросила:

— Проводь меня до птичника. Курей кормить пора.

На птичник вела заснеженная дорога. Снег на ней был желтым, перемешанным с конским навозом и соломой. Пока мы шли, Валька сказала, что если бы Егор Егорович не догадался заняться откормом птицы, то колхоз только числился бы на бумаге колхозом. Я слушал Вальку вполслуха. Я думал, чем все это кончится, будем мы вместе или…

Как только мы вошли, куры бросились к Вальке. Они, должно быть, привыкли ней.

— Изголодались, бедняги, — сказала Валька и пошла готовить корм.

Она покормила кур, с жадностью склевавших нарубленные овощи вперемешку с овсом, и мы, не сговариваясь, пошли по протоптанной в снегу тропке в сторону от хутора — к темнеющей постройке, обветшалой, неказистой на вид.

— Сейчас молочка попьем, — сказала Валька.

— А дадут?

— Отчего ж не дадуть? Дадуть.

Мы вошли в коровник, где в стойлах стояли разномастные буренки с выпирающими ребрами. Шла дойка. Молочные струйки тонко динькали о металлические подойники, тяжело вздыхали коровы, с грубоватой ласковостью покрикивали на них доярки — женщины и девчата с натруженными, красными руками. Сквозь дырявую крышу виднелись лоскутки неба, позолоченного солнцем.

— Погодь, — сказала Валька и направилась к укрепленному на стене, сильно измятому, словно побывавшему на войне, рукомойнику с медным хоботком.

Она вымыла руки, плеснула в ведерко два ковша горячей воды, которая нагревалась тут же, в огромном котле, вмазанном в печь. Валькины действия никого не удивили, она, должно быть, часто приходила сюда помогать дояркам.

Опустившись на низенькую скамейку, Валька стала подмывать вымя. Буренка повернула к ней влажную морду. Валька похлопала корову по боку и что-то сказала ей. Потом она вытерла вымя полотенцем, сжала в кулаке сосок и сильно оттянула его. Синевато-белая струйка, тонкая и упругая, ударила в дно подойника. «Пошло молочко», — подумал я. Я только сейчас обратил внимание на Валькины руки. Они были у нее такие же, как у других женщин-доярок, сильные руки крестьянки, познавшие с малолетства тяжелый труд. Я не мог оторвать глаз от ее рук. Глядя на них, я думал, что молоком, надоенным вот этими или другими, но обязательно такими же, как эти, руками, меня отпаивали в госпитале, когда тело было измучено болью и пересохшие губы просили только одного — пить. Недаром с него, с молока, начинается жизнь. Я видел дыры над головой, обвалившийся саман и всем своим нутром ощущал, как трудно работать в этом насквозь продуваемом помещении. «А к лету тут, наверное, другой коровник построят. А может, к осени. Раз Егор Егорович взялся — будет!» Я невольно подумал об этом человеке с уважением.

Чуть в стороне от меня доила Дарья Игнатьевна. Поверх ватника на ней был надет халат. Мать Анюты показалась мне очень усталой. Я подумал про себя, что все работают, делают что-то полезное, а я… Такие мысли уже возникали в моей голове. Они вносили сумятицу в сердце, тревожили меня.

— На-ка. — Валька протянула мне кружку, наполненную теплым, пузырящимся молоком.

— А можно? — спросил я, покосившись на Дарью Игнатьевну.

— Пей, пей, — сказала она.

Я выпил кружку залпом.

Потом я помогал дояркам чистить стойла. Валька не позволяла мне надрываться, норовила все сделать сама. Это мне нравилось, потому что говорило о Валькиной любви. Дарья Игнатьевна смотрела на нас и улыбалась. В ее улыбке была грусть…

День отходил, когда мы двинулись в обратный путь. Облака пожижели. Разбежавшись по блекнувшему небу, они застыли на горизонте — там, где пылал, словно огромный костер, закат. Облака напоминали пепел, которым покрываются остывающие угли. Мороз становился все ощутимей. Над трубами клубились дымы, устремляясь почти перпендикулярно в небо. Щеки у Вальки горели, как закат. Она, казалось, совсем не чувствовала холода, а я стучал зубами. Я подумал, что если бы у нас был свой дом, то мы сейчас затопили бы печь, поставили бы самовар и…

— Застыл? — спросила Валька.

— Нет. — Я едва разлепил губы.

— Застыл! — Валька толкнула меня и, когда я кувырнулся в сугроб, рассмеялась.

— Ах так?! — Я вскочил и бросился на нее.

Она отбивалась, смеясь прищуренными, затуманившимися глазами.