— А это кто? — спросила женщина в кофте, посмотрев на меня.

— Знакомый, — ответила Надя. — Пусть у нас переночует. Там, — она кивнула на дверь, — опять заводиловка.

Я только сейчас почувствовал, что от Нади пахнет лекарством и слабым раствором хлорки — почти так, как пахло от матери, когда она возвращалась с работы. Хотел спросить, почему от нее пахнет так, но в это время лежавший под шинелью человек оглушительно чихнул и упружисто сел. Он оказался худощавым парнем, лет двадцати — двадцати трех, в гимнастерке с расстегнутым воротом, с длинными, как у дьячка, нечесаными волосами, спадающими на плечи. Глаза у парня были плутоватые, почти прозрачные. Парень снова чихнул и, заспанно улыбнувшись, сказал:

— Надюха наконец женишка приволокла.

— Это не жених, — возразила Надя. — Это просто так.

Посмотрев на меня, парень сказал:

— Просто так ничего не бывает.

— Залопотал. — Женщина в кофте подняла голову.

— Залопотал, — охотно подтвердил парень, — потому что трезв и сильно голоден, а в кармане шиш.

Надя отломила от буханки, оказавшейся в одном из свертков, порядочный кусок и протянула его парню.

— А витаминчик где? — спросил он. — Обожаю витаминчики, особенно на «це» — мясце, маслице, сальце.

— Ишь ты какой! — сказала Надя и отрезала ему кусок от длинной, как палка, колбасины.

— Спасибо, раба божья Надежда! — воскликнул парень, смеясь глазами. — Зачтется тебе это на небесах, если, конечно, попадешь туда.

— А ты? — Надя улыбнулась. Улыбка у нее получилась хорошей, открытой — такой, что даже мне захотелось улыбнуться.

— А я грешен! — Парень по-свойски подмигнул мне и этим сразу расположил меня к себе. «Он просто дурачится, — подумал я, — он, видать, свой в доску».

Надя расстелила на столе чистый лист, нарезала хлеб, колбасу, распечатала печенье, принесла кувшин с водой.

— Садись, — сказала она мне.

— А нас не приглашаешь? — спросила женщина в кофте, водя гребнем по волосам подруги. — Мы тоже с тобой поделимся, когда деньги заведутся. Только вчера Ульяне заплатили — без гроша сидим.

— Садитесь, — просто сказала Надя. — И ты, Мария, садись, и ты, Анна.

— Не откажемся, — Мария отложила гребень.

Анна, дебелая женщина, подобрала волосы, подчертила огрызком карандаша брови, лениво потянулась и направилась к столу. Двигалась она медленно, как большая сытая кошка.

— Поплыла, рассыпчатая! — воскликнул парень, держа на отлете хлеб с вдавленным в него огрызком колбасы.

Анна потрогала поставленный на попа ящик, не шатается ли, плавно опустилась на него.

— Рисковая ты, Надя, — сказала она, оправляя на коленях платье. — Я покрепче тебя, а сдавать кровь боюсь.

— Раз в месяц — ничего, — возразила Надя. — Я в одной брошюрке прочитала — никакого вреда нет.

— Написать все можно. — Анна щурила глаза и охорашивалась, снимая с себя невидимые пушинки.

Воспользовавшись минутной паузой, я повернулся к Наде и спросил шепотом:

— Ты кровь ходила сдавать?

— Да.

— Зачем?

— Я сейчас санитаркой работаю, — ответила Надя. — Зарплата небольшая, а одеться-обуться хочется.

— На душе тяжело, — вдруг сказала Мария. — Выпить бы, чтоб полегчало, но…

Надя вскинула глаза.

— У меня есть немножко.

— Ага! — оживился парень и закашлялся.

Кашлял он долго, мотая головой. А потом сказал:

— Будь неладен этот бронхит! Подцепил полгода назад и с тех пор болею. Ни лекарства, ни снадобья — ничто не помогает. Одна надежда на здешний климат. — Он взглянул на Надю. — А мне нальешь?

— Тебе нельзя, — сказала Надя. — Ты же больной, сам знаешь.

— Сто граммов сам бог велел! — Парень засмеялся. — Учти: спиртус и его заменители любую хворь снимают.

— Слышала, — сказала Надя. — Только я не верю этому.

— А ты верь! На себе испытано.

Надя подумала.

— Раз испытано, так и быть, налью. Но только чуть-чуть.

— Сто граммов, — сказал парень. — Мне больше и не надо. — Он снова по-свойски подмигнул мне.

— Чудной ты, Гришка! — Анна усмехнулась. — Обитаешь среди нас, женщин, и ни за кем не ухаживаешь.

— За тобой хоть сейчас!

— У меня муж есть.

— Так ведь он же парализованный. Ему еще лежать и лежать в госпитале. Может, до конца своих дней лежать. А ты вон какая пышная!

— При живом муже это грех. — Анна задумалась. По ее лицу пробежала тень, глаза стали грустными.

— А мне больше никто не нравится, — сказал Гришка. — Только ты… Но это дело, — он щелкнул себя по кадыку, — мне тоже очень нравится. — Гришка развел руки и, дурачась, пропел: — «Когда я пьян, а пьян всегда я…»

— Баламут ты, — сказала Анна.

— Точно, — охотно подтвердил Гришка. — Таким родился, таким и помру.

— А мать твоя где?

— Нету матери. — Голос у Гришки дрогнул. — Я у тетки воспитывался — такой же ведьмы, как наша Глафира.

— Не любишь ты ее, — сказала Анна.

— А кто ее любит? Может, ты?

Анна уклонилась от ответа, сказала с наигранным удивлением:

— И как только тебя в поповской школе держали? Или, может, ты наврал нам, что на попа учился?

Я выкатил глаза. Первый раз в жизни я видел человека, который мог стать попом.

— Был такой грех. — Гришка вобрал в себя воздух и рявкнул: — Ал-ли-луйя!

— Тише, — сказала Мария. — Ненароком услышат с улицы — не обрадуемся. Сам знаешь, какая тут милиция, а мы без прописки.

— А я прописалась вчера, — сказала Надя. — Временно пока. Тетка Ульяна не хотела, но я настояла. Мне сейчас без прописки никак нельзя, потому что работаю.

— А нас, наверное, не пропишут? — Анна вопросительно взглянула на нее.

— Отчего же? Временно пропишут.

Анна перевела глаза на Марию.

— Завтра сходить надо. А то нехорошо без прописки-то. Милиция этого не любит.

— Не любит, — подтвердил Гришка. — Лично я две подписки имею покинуть в двадцать четыре часа сей град, но не могу — климат.

— Меня тоже забрали раз, — сказала Мария. — Подумали, что я легкой жизни ищу.

— Допрашивали? — с живостью спросил Гришка.

— Узнали, что я с города, от которого одно название осталось, и отпустили. Они, милиция, тоже все понимают.

— А меня пока бог миловал, — сказала Анна.

— По тебе, рассыпчатая, все сохнут! — воскликнул Гришка. — Даже милиция. Сам однажды видел, как на тебя постовой смотрел, когда ты по улице шла.

— Солидный такой?

— Солидный.

— Ослабели мы, женщины, за войну, — сказала Мария.

— Кто как, — возразил Гришка. — Глядя на Анну, не скажешь, что она ослабела.

— Я всю жизнь такая, — сказала Анна. — Одни с горя сохнут, а мне ничего не делается. А ведь муж мой, ты правду сказал, — она посмотрела на Гришку, — может, на всю жизнь парализованным останется.

— Ничего! — воскликнул Гришка. — Другим обзаведешься.

— Обзаведусь, — спокойно подтвердила Анна.

И этого было достаточно, чтобы у меня возникла к ней антипатия.

Надя принесла спирт.

— Мне сюда. — Гришка подставил ей миску с мелко накрошенным хлебом.

— Вкусно так-то? — спросила Анна.

— А ты отведай, рассыпчатая! — Гришка подцепил ложкой набухший кусок.

Анна взяла его двумя пальцами, положила в рот, пожевала и сказала:

— Гиль!

— Мужская еда. — Гришка отлил часть спирта в стакан с отбитым краем. — Ваше здоровье, бабоньки!

— Смотри рот не порежь, — предупредила его Надя.

— Не порежу. — Гришка одним махом выдул спирт.

— На-ка. — Надя протянула ему колечко колбасы.

Анна и Мария выпили спирт с гримасами отвращения.

Надя пить не стала.

— А ты? — спросил Гришка.

— Не хочу, — ответила Надя. — Не люблю.

— А держишь? — удивилась Анна.

— Держу. На всякий случай держу.

Анна развеселилась. Ее лицо покрылось румянцем, глаза заблестели. Мария опустила голову и застыла, будто неживая.

В эту минуту меня мало занимало прошлое и настоящее этих женщин, по разным причинам оказавшихся в тот послевоенный год на Кавказе. Меня интересовала только Надя. Я чувствовал себя очень виноватым перед ней, потому что так и не сумел помочь ей. «А она, видать, без посторонней помощи обошлась, — размышлял я. — Уже работает и даже прописана». И мне стало завидно. Мне хотелось расспросить ее обо всем, но я стеснялся этих незнакомых мне людей, боялся, что мои расспросы могут быть истолкованы превратно. Надя вроде бы изменилась — не то похорошела, не то пополнела. На ней было то же самое платье, а вот туфли были другие — на высоких каблуках. Ее кожу уже тронул первый весенний загар, и лицо имело вполне здоровый вид.