Утром мы уже красовались на пляже во всей своей красе, как фотография и негатив. Иришка, голубоглазая блондинка в чёрном купальнике, я — кареглазая шатенка, в белом. Тощие манекенщицы дохли от зависти обозревая наши, в меру откормленные на добротных украинских харчах, тела. Две тонкие полоски ткани с трудом прикрывали роскошество наших аппетитных форм.

Мужского внимания было хоть отбавляй, но мы не спешили. Наконец, появились двое парней. Высокие, красивые, похожие, как братья, с ослепительно белой, не тронутой загаром кожей. Они и оказались братьями-погодками. Когда ребята подсели к нам под тент и поздоровались, я им ответила:

— Привет, ленинградцы.

— Не питерские мы, а москвичи…

Ну и порядок, то что и требовалось доказать, как говорил мой обожаемый Альбертик.

Братья перебрались к нам и были в полном нашем распоряжении все три недели отпуска. Мы с утра отправлялись на пляж, плавали и загорали, обнимались и целовались на виду у публики. Ездили в Пицунду и на озеро Рица, вечерами посещали рестораны, а тёплыми южными ночами отправлялись купаться на море. Нам удалось найти укромное местечко, где можно было плавать нагишом и резвиться в полное наше удовольствие и, постелив на гальке покрывало, сливаться в объятиях под шум прибрежных волн. Благословенные были времени, никто не боялся ни загара, ни СПИДА, а уж за свою репутацию мы могли точно не волноваться. Иногда, заигравшись, мы менялись партнёрами и это лишь вносило разнообразие в наши сексуальные игры. Там же мы впервые с Иришкой устроили нашим кавалерам сеанс «девочка с девочкой», что лишь ещё больше подогрело их и, вернувшись домой, мы не заснули до утра, упиваясь взаимной близостью. Есть в этих, ни к чему не обязывающих, отношениях и своя прелесть. Море, нега, вино, вкусная еда настраивают на желание оторваться от обыденности, вкусить все прелести телесных совокуплений, доставить удовольствие партнёру и насладиться сполна самой. Женщине не нужно думать, что она опять не выспится, что утром бежать на работу, а потом по магазинам, забирать детей, кормить, проверять тетрадки, купать, стирать и, добравшись до брачного ложа, мечтать о том, чтобы муж её сегодня не тронул. А когда он всё же взбирается на неё, ждать покорно, не участвуя в процессе, пока он скорее кончит.

Думаю, наши братики не скоро забудут этот отпуск. Никакими телефонами и адресами мы не собирались обмениваться, но, прощаясь, мой кавалер вручил мне бумажку:

— Это мой телефон на работе. Будешь в Москве, позвони, продолжим знакомство.

Хм, на работу… И чего же это он домашний не даёт?

Ах, шалунишка. Да мне-то что, «продолжать знакомство» я не планировала.

Вернулись домой в уже наступившие осеннюю слякоть, первые дожди и предчувствие скорых холодов. Я углубилась в пыльный мир книг и журналов, терпеливо ожидая перемен в своей судьбе. Прошли зима и весна. Был конец мая. Работая на второй смене, я стала замечать в конце дня в читальном зале одиноко сидящее рыжее длинноволосое юное существо в очках. Я даже не сообразила сразу мальчик это или девочка. Подойдя ближе и увидев на щеках золотистую щетину, поняла, что это мальчишка лет шестнадцати — семнадцати. Он читал, не глядя по сторонам и не замечая, что все уже давно ушли.

Обычно я ограничивалась строгим окриком:

— Закрываемся, — но сегодня, заинтересованная, чем же это он так увлечён, подошла и склонилась над ним.

— Что читаем, молодой человек?

Мальчик вздрогнул, захлопнул обложку и покосился поверх очков на глубокий узкий вырез в моей блузке. Молча стал складывать лежащие на столе книги и тетради.

— Не торопись, у тебя ещё полчаса, пока я закрою архив и подсобники. Так что же ты читаешь? — хотя уже определила по обложке, что это был томик Фолкнера. Умненький молодой человек, редко увидишь мальчика в его возрасте, читающего подобную литературу.

Рыжий молчал. Глухонемой, что-ли? Или стесняется…

Я сказала ему:

— Подожди меня у входа.

Закрыв все двери, выключив свет, накинув лёгкую курточку, я вышла на улицу. Рыжий ждал, сидя на ступеньках и прижимая к себе рюкзачок с тетрадками. Увидев меня, он встал и, не подходя, топтался на месте.

— Пойдём, — я потянула его за рукав. — Ты где живёшь? -

Он показал пальцем вниз.

— А я в новом микрорайоне, проводи меня к троллейбусу.

Уже стемнело, мы медленно шли по центральной улице, засаженной высокими клёнами.

— Я… я… я… г… го… гото… влюсь к эк… за… менам, — неожиданно произнёс мой попутчик густым крепеньким баском. Так вот оно что! Мальчик заикался и стеснялся своего недостатка! Да, дела. Что же это родители его так запустили? Я читала когда-то, что дети начинают заикаться после перенесённого потрясения и можно их излечить, поставив вновь в критическую ситуацию.

— Поехали ко мне? — спросила я его. Даже в темноте было видно, как он покраснел и молча кивнул. Зайдя в квартиру, я усадила его на кухне, вручила последний номер «Нового мира» и отправилась в ванную смыть грязь после рабочего дня. Сначала я хотела применить свой излюбленный приём — выйти к нему обнажённой, но потом решила, что это слишком и может напугать мальчика так, что он и вправду онемеет. Облачившись в шёлковый халатик на голое тело, вышла из ванной и стала заваривать чай, готовить бутерброды, рассказывая о своей школе, первом муже и всякой ерунде. Пусть мальчик успокоится и помолчит. Халат распахивался то сверху, то снизу, являя его взору мои прелести и настраивая юношу на неизбежность того, что должно произойти.

Я будто и не обращала на это внимание, небрежно поправляя пояс. В голове мелькала рассудительная мыслишка, мол, зачем ты, Наташка, это делаешь, оставь мальчика в покое, успеет он насладиться запретными играми, но новая мысль отталкивала первую. Уже растревоженная ожиданием близости с мужчиной, я доказывала сама себе, что всё равно у него кто-то будет первым, так почему же не я… Рассудительная Наташа обозвала меня самыми последними словами и, похоже, победила. Мы допили чай, доели бутерброды.

Я убрала посуду в раковину.

— Уже поздно, тебе пора, и, повернувшись к нему спиной стала мыть посуду. Под тонкой тканью явственно обрисовался изгиб спины и всё, что ниже. Он поднялся, подошёл сзади и, обхватив меня двумя руками, прошептал:

— Пожалуйста, не прогоняй меня…

Рассудительная Наташа ахнула и испарилась. Осталась женщина, соскучившаяся по мужской ласке.

Я повернулась к нему лицом, он опустился на колени, развязал пояс, халат упал на пол. Уткнувшись головой в мой живот, рыжий мальчик покрывал моё тело горячими поцелуями. Я подняла его, сняла очки и стала медленно раздевать, целуя шею, губы, плечи. Он был по-мальчишки худ, но очень хорошо сложён — широк в плечах, тонок в талии. Не выпуская друг друга из объятий, мы отправились в спальню, и, поощряемый мною, он вполне прилично справился с первым боевым крещением. За первым разом последовал второй, мальчик был готов продолжать ещё, но я шепнула ему:

— Пора, уже поздно, дома будут волноваться. Я тебе вызову такси.

Он смотрел на меня сияющими счастливыми глазами:

— Меня зовут Женя. Я уже три месяца люблю тебя больше всех на свете, а ты не обращала на меня никакого внимания. — Он совсем не заикался.

Так в моей жизни появился рыжий Женя, мой новый любовник. Он заканчивал школу, готовился к выпускным экзаменам, но каждый вечер приезжал ко мне совершенствовать своё мастерство. Учился всему Женя легко и быстро, тестостерон перехлёстывал у него через край, да к тому он был щедро награждён от природы великолепной пиписечкой.

Я вспомнила, как на горячей сочинской гальке, прошептала своему москвичу: «Я хочу поцеловать твою пиписечку…» Он обиделся: «Это у тебя пиписька…» Я ему объяснила, как глубоко он ошибается: вот у меня-то, как раз, всё расставлено по своим местам: пиписечка отдельно — влагалище — отдельно. А мужчин пиписечка она и есть пиписечка, только многофункциональная, и нечего обижаться. Или он предпочитает, чтобы я ему шептала: «Можно поцеловать твой мужской половой орган?» или «…твой член». Только «член» у меня ассоциируется с комсомолом, партией или сборной, скажем, по футболу. Если отбросить в сторону все матерные слова, которым называется эта самая штуковина, отличающая мужчину от женщины, то чего только не напридумывали. Мои однокурсницы на перемене делились впечатлениями, захлёбываясь от восторга: «Он пять раз вбил в меня ночью свой гвоздик…», «он три раза бросил палку», а третья сокрушалась, что «его шарик оказался сдутым». Значит, я должна ласкать и целовать его «гвоздик», «палку» или «шарик»?