Машина тащилась, лифт полз на седьмой этаж, как улитка… Лилиан покусывала губы от нетерпения. Тысячи бабочек били нетерпеливо крылышками в животе, стремясь на свободу. Алекс открывал дверь, едва лифт останавливался. Впивался ртом в её губы, помогал раздеться.

Сплетались волосы рыжие и пепельные, рассыпаясь по подушке, фонтаном взвиваясь вверх, искристым водопадом спадая с простыни. Бабочки вырывались наружу, сгорали в вышине и падали тёплым пеплом на влюблённых.

— Всё, — шептала Лилиан в изнеможении, — всё, больше не могу, все бабочки улетели.

— Ты уверена? — Алекс смеясь, обнимал её, целовал и, перевернувшись на спину, усаживал сверху. — Ты моя бабочка, единственная и неповторимая… Лети…

Когда они не валялись на матрасе, сплетаясь телами, Алекс рисовал. Лилиан стояла рядом, хотя ей хотелось прижаться к нему, гладить по шее и плечам, но она знала, что только мешает. Вздыхая, разогревала для Алекса в микроволновке вегетарианские полуфабрикаты из морозилки: рис с зелёной фасолью, спагетти с томатами. Лилиан пила кофе без сахара. Ещё со времён балетной юности она привыкла голодать, и её организм чудесным образом приспособился обходиться практически без пищи. Поев, он подзывал её к себе, усаживал рядом и втолковывал азы рисования акварелью, делился своими знаниями о ахроматических и хроматических цветах, о цветовой растяжке и лессировке. Объяснял, что бумагу увлажняют и ждут, когда влага впитается или укладывают на мокрую фланель, а только потом наносят краску, чтобы акварель ложилась ровным слоем или нежными разводами. А сами краски… Алекс воодушевлялся, вставал и размахивал кистью, как дирижёрской палочкой.

Лилиан уныло слушала, её клонило в сон. Она думала о том, что Изабель что-то этой ночью плохо спала, может это зубки режутся. Нужно сказать Сэму или показать детскому врачу. Сэму… Как же со всем этим жить?

— … это тебе не какой-то примитивный жёлтый, красный или, например, коричневый… — ворвался в сознание голос Алекса. — Нет… Вот тебе охра, кадмии, сепии… Музыка, симфония, звучащая под пальцами художника, как мелодия, исполненная на фортепьяно. Эй, ты меня слушаешь? А ну-ка, давай рисовать.

Он вручал ей кисти, тюбики с краской и бумагу. Сидел и лукаво поглядывал на Лилиан, терпеливо ожидая, пока она перепачкается красками с головы до ног. Он хватал её в охапку, тащил в душ, они плескались, мыли друг друга и, толком не вытершись, плюхались на матрац. Он лишь жалобно скрипел старыми пружинами.

Сэм был у Лилиан первым мужчиной, и она искренне считала, что её женское предназначение доставлять удовольствие мужу. Вот чем обернулись уроки рисования. Лилиан возвращалась в состоянии эйфории, но чем ближе приближалась к дому, тем больше мучилась угрызениями совести, корила себя за измену, давала себе слово прекратить эти свидания, но проходили дни и она летела к Алексу не в силах отказаться от него.

По ночам, занимаясь любовью с Сэмом, чувствовала себя скованно, боясь лишним движением, вздохом, поворотом выдать себя, свой новый опыт. Но муж, похоже, ни о чём не догадывался.

Так прошёл год. Однажды, ранней весной Лилиан спешила к Алексу, мечтая о его крепких объятиях. Лифт не работал, но Лилиан взлетела наверх, даже не запыхавшись. Дверь была закрыта. Конечно, Алекс не услыхал звука подымающейся кабины. Она постучала, подождала, постучала погромче, он должен был быть дома. Дверь распахнулась. Алекс стоял на пороге, глаза потемнели, губы плотно сжаты. В руках держал что-то размером с раскрытую тетрадь, завёрнутое в белую бумагу. Не сказав ни слова, жестом пригласил войти.

В комнате царил полный раскардаш: матрас сдвинут в сторону, посредине навалены сумки и чемоданы, дверцы от шкафа раскрыты, внутри пусто.

— Что…

Алекс не дал ей договорить, ладонью закрыв рот:

— Возьми, это тебе.

Лилиан не понимала, что происходит, но добра не ждала. Нетерпеливо сорвав бумагу, ошеломлённо уставилась на нарисованную масляными красками на холсте картину.

Рыжеволосая, обнажённая женщина лежала на смятых простынях. Лицо застыло в пароксизме страсти. Вокруг порхали разноцветные бабочки, они застыли на её губах, сосках, животе… Это было так интимно, что Лилиан зажмурила глаза.

— Это тебе на память. Я возвращаюсь в Париж, мама заболела.

* — появившийся в США в 1940-х годах термин, образованный от жаргонного «to be hip», что переводится приблизительно как «быть в теме» (отсюда же и «хиппи»). Слово это первоначально означало представителя особой субкультуры, сформировавшейся в среде поклонников джазовой музыки; в наше время обычно употребляется в смысле «обеспеченная городская молодёжь, интересующаяся элитарной зарубежной культурой и искусством, модой, альтернативной музыкой и т. п.».

** — тип жилища, переоборудованное под жильё помещение заброшенной фабрики, другого здания промышленного назначения. Слово loft означает «чердак», так называют ещё и верхний этаж торгового помещения или склада, но сам стиль может присутствовать практически в любом помещении.

*** — молодые состоятельные люди, ведущие построенный на увлечении профессиональной карьерой и материальном успехе активный светский образ жизни, имеют высокооплачиваемую работу, в одежде предпочитают деловой стиль, следят за модой, посещают фитнес-центры. Основной критерий принадлежности к «яппи» — успешность в бизнесе.

Талант к сочинительству проявился у Роберта с детских лет. Он писал девочкам записочки в стихах, там были и «любовь», «кровь», и «розы», «морозы». В семь лет он написал первый рассказ о смелом и отважном Космовоине, вступившем в бой с внеземными цивилизациями, и принёс его маме Лили на прочтение. Лилиан долго читала и перечитывала мальчишеские каракули, затем, тяжело вздохнув, усадила Роби к себе на колени и погладила по рыжим, таким как у неё, кудрявым космам.

— Это всё прекрасно, но… Надеюсь, ты прекрасно понимаешь, чего мы ждём от тебя. Все мужчины в роду Бенсонов были и будут (она сделала ударение на последнем слове) врачами. Выкинь эти глупости из головы.

Роберт промолчал, не стал с ней спорить, но «выбрасывать глупости из головы» не собирался. Он продолжал писать, но уже ничего не показывал Лилиан. Для себя он решил твёрдо: никто не станет ему указывать, чем заниматься и кем быть в будущем.

В тринадцать лет родители раскрыли ему тайну его рождения. Можно было и не говорить, но Лилиан, уставшая от переобилия тайн в её жизни, настояла на том, что мальчик должен знать правду. Роберт, выслушав, лишь пожал плечами. Лилиан была его мамой и будет, а эта огромная толстая Изабель, раз в год появляющаяся в родительском доме со своей подругой, шарахающаяся от него как от прокажённого, никаких сыновних чувств в нём не будила. Роберта устраивало всё, как есть, ничего менять он не собирался. А Сэма он и так с детства звал «дедом».

В последнем классе Лилиан позвала его к себе в студию для доверительной беседы. Роберт редко сюда приходил, Лили не разрешала. Видимо она решила, что он уже достаточно вырос для созерцания её творений. Роберт с большим удовольствием рассматривал рисунки, изображающие голых балерин в разных позах, но понимал, что мама Лили не для этого его позвала.

— Роби, — Лилиан вытерла руки, испачканные краской, сняла грязную накидку, в которой рисовала, — пора выбирать колледж. Дедушка учился в Национальной медицинской академии в Калифорнии. Если ты не хочешь уезжать из дома, к твоим услугам Колумбийский университет. Но ты знаешь, чтобы стать врачом, тебе придётся проучиться четыре года на любой выбранной тобою специальности, получить степень бакалавра и лишь потом…

«Значит, время есть, по меньшей мере, четыре года, чего зря спорить», — подумал Роби.

— Скажи Сэмюэлю, что ты станешь врачом, как он, не расстраивай дедушку, это отражается на его потенции.

— Чего? Деду скоро восемьдесят лет. Вы что, ещё того…