Мне было так жарко, что не было никаких сил выяснять у неё, что она имеет ввиду под «жить в своё удовольствие». Поднявшись, нырнула в тёплую грязноватую воду и поплыла на противоположный берег. В одиночестве нужно было обдумать, как сказать маме о своём отъезде, поймёт ли она меня, отпустит ли…

В тот же вечер я поговорила с мамой. Она понимала, что я уже два года живу самостоятельной жизнью и, если решу вступить в отношения с мужчиной, никого не буду спрашивать.

Ранним утром Одесса встретила меня тёплым дождиком. Первым, кого я увидела на перроне, был Паша.

— Ася, ну и дела! Я только что Шурика проводил. Ты куда?

Я рассказала, куда и к кому еду. Проводив меня в порт, Паша усадил на «Комету» — судно на подводных крыльях, которое за 2 часа 40 мин, пересекая море и заросший высокой осокой лиман, доставил меня в Херсон.

В Херсоне меня встретил Зураб. Я не знала точно, когда приеду. Мы договорились от 14.00 до 18.00 ждать друг друга у почты рядом с автодорожным вокзалом. Я пришла, видимо, как всегда первая. Его не было. Покрутившись туда-сюда, вошла вовнутрь. Он шёл мне навстречу. Я, в который раз, глядя на него думала: «Неужели этот высокий, взрослый, красивый мужчина из всех женщин в мире выбрал меня, длинноносую уродину? У него, видимо, затмение ума и сердца. В один из дней этот морок спадёт, и он увидит, сколько вокруг красоток».

Мы остановились, молча глядя друг на друга. Он выглядел похудевшим и уставшим. Подошёл ближе, обнял меня, слегка прижал к себе и погладил по волосам.

— Здравствуй, Асенька. Как ты добралась? Давай сумку, пошли, нас ждут.

Ждал нас на стареньком «Москвиче» симпатичный рыжеволосый паренёк.

— Знакомься, Ася, это Семён, сын директора местного мукомольного завода, редкостный бездельник, правда, Семён.

Паренёк смущался.

— Ничего, скоро в армию пойдёт, там повзрослеет.

Зураб говорил и говорил, в какой-то момент я поняла, что он волнуется и боится этой встречи не меньше меня. За пустыми разговорами он пытался спрятать свою растерянность и отодвинуть тут миг, которого мы оба и желали и так долго ждали.

Дорога была длинной, но и она закончилась. Мы въехали на пыльную улицу, вдоль которой по двум сторонам за невысокими заборами и развесистыми деревьями прятались одноэтажные домики. Возле одного из них мы остановились, распростились с водителем и вошли через деревянную калитку. Это был обычный деревенский двор. Узкая дорожка, засаженная кустами, вела к крылечку, на котором нас ждала невысокая пожилая женщина в пёстром платочке. Увидев нас, она спустилась:

— Зураб Фёдорович, что же вы так долго, я уже волновалась. — Она протянула мне руку. — Тётя Лена. Заходи, деточка, устали, небось, с дороги, я сейчас погрею поесть.

Из сеней вели две двери направо и налево. Мы зашли налево.

— Это мои хоромы, хозяева строили для детей, а те поразъехались. Умывайся, сейчас будем кушать.

На его половине были две смежные комнаты. Первая вроде кухни, с большим столом, газовой плитой с баллоном и широким диваном с плюшевым ковриком над ним, на котором горделиво задирал голову взрослый олень.

Во второй комнате стоял шкаф, старая тумбочка и кровать с кучей подушек, покрытых вышитыми накидками. Я присела на неё и провалилась в пышную пуховую перину.

Мне всё здесь нравилось. Здесь я сегодня буду спать.

После обеда-ужина, мы вышли пройтись, он показал мне больницу, сельский клуб с вывеской «Фантомас» и лысым Жаном Маре на ней, небольшую библиотеку.

Сделав круг, вернулись домой.

— Асенька, ты можешь принять душ. Я пока постелю — себе на диване, тебе — на кровати.

Во дворе стоял самодельный душ, на крыше его была установлена бочка, в которую с утра наливалось несколько вёдер воды и они нагревались на солнце. Смыв с себя пыль и усталость долгой поездки, вернувшись в комнату, ждала, пока он помоется.

«Зачем я приехала? — думала я. — Он меня даже не поцеловал. Я кто для него: подружка, маленькая девочка с которой он нянчится?» Зураб вернулся. Тёмные волосы блестели от воды, чёрные глаза — от сдерживаемого с трудом желания. Он был в майке и спортивных брюках. Я поднялась ему навстречу.

— Зураб…

— Ася…

— Ты ложись, устала с дороги, я буду спать в кухне на диване.

Я покачала головой:

— Ты останешься здесь, со мной…

Он обнял меня, я почувствовала забытый и такой родной вкус его губ.

А потом всё исчезло. И в этом безвременье и безместье, бились в унисон два сердца, смешалось дыхание, и ночь уносила эхом в открытое окно:

— Я люблю тебя…

— Я люблю тебя.

Уже побритый и одетый, Зураб разбудил меня лёгким поцелуем.

— Асенька, я ухожу на работу, поспи ещё, я скоро приду.

Я обняла его:

— А не пойти никак нельзя? — Он уткнулся носом мне в шею. От него приятно пахло его любимым одеколоном.

— Ася, отпусти меня, а то я нарушу клятву Гиппократа, и мои больные останутся без помощи.

— А можно я к тебе потом приду?

— Угу, и позавтракай, ты худющая, вернёшься домой, твои скажут, не кормил девушку.

Вот так! Один всё стремился с меня вес согнать, второй желает, чтобы я поправилась.

Тётя Лена позвала меня пить чай. Только сначала она подала картошечку с маслицем, укропом и свежими, с огорода, огурчиками. На закуску — блинчики с творогом и сметаной. А к обеду обещала сварить борщик со свининкой. Да, так я быстро наберу вес. Я предложила ей свою помощь, но она отправила меня погулять.

Вытащив из сумки новый сарафан и белые босоножки, отправилась по пыльной дорожке инспектировать своего любимого, сопровождаемая дружным лаем собак. Я несла себя, как сосуд, переполненный любовью и нежностью. Каждая клеточка моего тела пела, наполненная его поцелуями и прикосновениями.

В поликлинике было пусто, у двери сидела молодая симпатичная беременная женщина. Я присела рядом.

— Вы приезжая? — спросила она. — На приём к Зурабу Фёдоровичу?

Я кивнула. Дверь открылась, вышел невысокий мужчина, и Зураб позвал из кабинета:

— Тамарочка, заходи.

Ишь, Тамарочка она ему! Я заглянула в открытую дверь:

— Можно мне тоже?

Он кивнул:

— Заходи, на двери висит халат, надень.

Зураб измерил ей давление, послушал, заверил, что всё у неё протекает нормально и, выписав направление на анализы, велел явиться через месяц. Он ей улыбнулся, она улыбнулась ему в ответ и вышла.

Нацепив очки, он стал заполнять больничную карту. Усевшись перед ним, спрятала под стол пыльные ноги:

— Зураб, ты с ней спал?

Отложив ручку и сняв очки, он поднял на меня глаза:

— Спал, Анастасия. С ней спал, с её мужем и с их котом. Это наша учительница младших классов, семь лет не могла забеременеть.

Глупо ревновать, но я ничего не могла с собой поделать. Я ревновала его к этой беременной училке, к нашей хозяйке, к восьмидесятилетней соседке, приносящей нам молоко и к её семилетней правнучке.

В дверь постучали. Вошла квадратная тётенька с упитанной малышкой лет пяти. Ещё одна явилась! Увидев, что я сижу за столом, повернулась к двери, но Зураб её остановил:

— Заходи, Татьяна Кирилловна. Это моя коллега.

Коллега я ему! Ну, ладно. Я внимательно посмотрела на девочку, и она мне не очень понравилась.

— Так что у нас приключилось? Детского врача сегодня нет, я пришла к Вам, Зураб Фёдорович.

— Вот жалуется, головка болит, вырвала вчера, совсем не хочет кушать.

— Температура была? Ну-ка, красавица, иди ко мне, открой горлышко.

Он поставил ей градусник.

— Была вчера, но невысокая.

— Горлышко красное, вот и температурка у нас 38.6. Полежим, попьём таблеточки, всё пройдёт.

Я взяла листок бумаги и, написав на нём

подвинула записку через стол Зурабу. Он посмотрел на меня внимательно. Я понимала, что Зураб благодарен мне, что не стала вмешиваться вслух при больной.