— Что с тобой? — спросила она.

— А что со мной? — ответил он вопросом на вопрос.

— Ты — другой, не такой, как всегда.

— А каким я был всегда?

— Послушай, — ее насторожило поведение мужа, — может быть, хватит?

— Куда вы ездите каждый день с дядюшкой Раймундом? — спросил он. Слово «дядюшка» в его устах прозвучало чересчур язвительно. — Скажи…

— Княжество Антиохийское — большое, — внутренне собираясь, ответила Алиенора.

Что за вопросы задает он? Она подтянула одну ногу, прикрылась ею. Но он отвел ее колено.

— Я хочу знать, — улыбнулся Людовик. — Знать все… о том, как и где, проводит время моя жена.

Она осторожно села, поджав ноги.

— Господи, да мы просто путешествуем, ты же был с нами. Путешествуем, как путешествовали раньше, когда были совсем юными, по родной Аквитании. Где угодно можно совершить привал, выпить вина и отдохнуть… Да что с тобой, Людовик? Ты измучен, я вижу, ты устал, — она прикоснулась щекой к его бедру. Мы все устали — этот поход отнял у нас много сил, и душевных, и физических. Но я помогу тебе…

Он все еще стоял над ней — смотрел сверху вниз. Следил за выражением ее лица, за глазами. Лукавыми глазами…

— Это верно, я устал, — сказал он. — Но ты непохожа на уставшего человека, лишенного сил. Ты расцвела за последние дни. Ты похожа на цветок, что раскрылся в первых лучах солнца и радуется жизни.

— У меня просто много сил, — все еще обнимая его ногу, проговорила она. — Очень много. — Она закрыла глаза. Где-то они с Раймундом хватили лишка. Переусердствовали в изъявлении симпатий дяди к племяннице, и наоборот. Или злые языки помогли? Алиенора крепче и нежнее обняла его. — Скажи, что ты хочешь? — Она уже целовала его. — Я исполню любую твою прихоть, Людовик, только скажи…

Он оторвался от нее, спрыгнул с кровати.

— Я ничего не хочу. Только спать…

Все еще сидя в постели, она слабо улыбнулась:

— Хорошо. И ты… хочешь спать один?

— Да, — кивнул он.

Набросив халат, завернувшись в него, король быстро ушел к себе. Шли часы, но он не спал. Ни на минуту Людовик не сомкнул глаз. Бури и шторма проходили в эти часы через его сердце. Потом наступил рассвет — время сна для всех, кто беспечно пирует ночью. Шикнув на слуг, прогнав их, он залез в штаны, одел на голое тело кафтан. И только потом прошел в покои жены. Отворил дверь. Алиенора спала, разметавшись на постели. Она сбросила покрывала. Людовик бесшумно обошел кровать. Линии ее тела приковывали, ослепляли…

Он вновь вернулся в свои комнаты, препоясался мечом и поспешил во двор.

— Коня, быстро! — крикнул он двум пажам. — Самого быстрого! И арбалет! Зарядите его!

Через пять минут к нему подвели скакуна. Людовик запрыгнул в седло и ударил шпорами по конским бокам.

— Ваше величество, куда вы? — сразу воскликнуло несколько голосов.

Оруженосцы и пажи хотели следовать за ним, но он рявкнул на них:

— Стерегите свою королеву, бездельники! Берегите ее сон! Если она пожалуется, что вы разбудили ее, прогоню всех! Никого не пожалею!

— Но зачем вам арбалет, государь? — спросил тот, кто принес королю грозное оружие с уже натянутой стальной тетивой.

— Пристрелить первого, кто последует за мной!

Он не взял охраны — и вскоре вылетел из городских ворот на дорогу, ведущую на северо-восток от Антиохии.

Было за полдень, когда бароны собрались в тронной зале антиохийского дворца, чтобы выработать план похода. Впрочем, в общих чертах он уже был намечен. Падение Эдессы вызвало Второй крестовый поход — скорейшее отвоевание графства Эдесского и стояло на повестке дня. Все были готовы рассмотреть и одобрить уже заранее продуманную Раймундом Антиохийским военную кампанию.

Вождь крестоносцев, Людовик Седьмой, вышел к баронам в кроваво-алом кафтане, расшитом золотом, вышел немного бледным и заметно собранным. Точно немедленно намеревался отдать приказ выдвинуть войска на восток.

Первым взял слово князь Антиохии. Раймунд предложил самый оптимальный и полезный для общего дела план: франки и антиохийцы наносят прямой удар по двум главным крепостям Нуреддина — по Алеппо и Хаму. Завладев ими, франки лишают турков главного форпоста в Восточной Сирии и сами укрепляются на ее границах.

— Молниеносным ударом мы отбросим сарацин на восток, возьмем в осаду ряд их крепостей и тем самым создадим свой плацдарм для отвоевания графства Эдесского, — закончил он свою мысль.

Часть баронов, все еще горевших битвами, одобрительно закивала. Другая часть выжидала. Она ожидала слова короля франков — молодого Людовика Капетинга.

И тот сказал свое слово.

— Мы пришли с вами на Святую землю как паломники — и первым нашим желанием было преклонить колена у Гроба Господа нашего Иисуса Христа. Я предлагаю первым делом идти в Иерусалим и исполнить священный обет, данный нами еще во Франции. И только потом предлагаю вступить в битву с сарацинами.

На него смотрели с изумлением — и в первую очередь Алиенора и Раймунд. То, что они услышали, было невероятно! Но король сказал свое слово…

Раймунд Антиохийский вновь поднялся со своего места.

— Но, ваше величество, укреплять Иерусалим надобно здесь, в Антиохии, разве это не очевидно? — Он все еще не верил своим ушам. — Падет Антиохия, как четыре года назад пала Эдесса, именно Священный Град окажется под ударом. — Князь растерянно огляделся, ища поддержки. — Военная стратегия состоит в укреплении границ, а не в том, чтобы скучиться в центре и бросить окраины на произвол судьбы…

Истина в словах Раймунда Антиохийского была очевидна, но Людовик только улыбался, слушая его.

Несколько часов назад, путаясь среди лимонных садов и оливковых рощ, он вылетел на миниатюрный дворец из розового мрамора, о котором ему говорила княжна Констанция. Людовик почему-то понял сразу — это именно то, что он искал. Король объехал его, остановился напротив ступеней, ведущих к дверям, и спешился. Держа в левой руке заряженный арбалет, поднимаясь по ступеням, он слышал, как бешено колотится его сердце. Король потянул двери на себя — и они распахнулись. Миниатюрный дворец, встречавший рассвет, был открыт путникам. Оказавшись под высоким куполом, Людовик огляделся. Оторопь брала его, устремлявшего взгляд на мозаику. Тут не существовало ликов святых, только греческие картины — бесстыдные оргии. Фавны на копытах с всклокоченными волосами и устрашающими фаллосами. Полулюди, полубесы, они тянули к вакханкам свои жадные руки, желая только одного — совокупиться с пьяными женщинами: тупо, жарко и страшно, как это делают животные. Перекрестившись, Людовик отступил. Он лихорадочно огляделся и прошел дальше — открыл другие двери и… увидел остывший камин и ложе перед ним. Просто наваленные шкуры, покрывала и подушки. Пиршественный низкий столик рядом — для тех, кто вкушает яства и пьет вино, разделяя трапезу с любовником. Вкушает и пьет, чтобы вновь предаться любви. Извиваться в пламени греховного соития, подражая тем существам, что изображены на стенах… А рядом, в тех же львиных шкурах и покрывалах, он разглядел два инструмента — виолу и тамбурин. Людовик покачнулся: неожиданный жар, огонь прозрения, охватил все его тело, обжег сердце, мозг — и долго не отпускал…

Когда темнота отступила, он, яростно зарычав, вытянул руку с арбалетом вперед — и стрела, пружинисто зазвенев, ударила в виолу и в щепы расколола инструмент.

Вернувшись во дворец, Людовик быстро поднялся по ступеням и, цыкнув на служанок, вошел в покои жены. Все еще было утро — и после ночного пира Алиенора сладко спала. Он остановился у ее кровати. Как видно, на заре она подтянула на себя шелковое покрывало, и теперь оно перепоясывало ее по бедрам. Золотисто-каштановые волосы ее рассыпались по подушкам. Полуоткрытым был рот спавшей женщины, счастливо закрыты глаза. Во рту Людовика пересохло — он с трудом проглотил слюну. О ком она думала? Кто ей грезился в этом сне? Он смотрел и смотрел, не отрываясь. Белые плечи и грудь с темнеющими сосками, живот. Шелк простыни открывал ее ноги. Ступни с розовыми пятками казались такими нежными, как у той девочки, на которую — открытую и прекрасную — он в первый раз глядел утром в бордоском дворце Омбриер и все еще не верил, что это чудо происходит с ним.